– Извините, что напугал вас.
Глеб поднялся с лавки и в ужасе увидел, что девушка смывает с лица кровь. Он, наверное, ударил ее во сне, когда ему приснился кошмар!
Смущенный разведчик пробормотал:
– Простите, ради бога. Извините. Давайте приложим что-нибудь холодное.
Он заметался в незнакомом пространстве, пытаясь найти что-нибудь подходящее.
– Ничего. – Девушка снова всхлипнула. – Не винитесь. Я сама виновата. Вы так стонали. Ну, я подбежала, хотела вас разбудить тихонечко. А вы как махнули рукой, ну и задели немного по носу. Ничего, сейчас пройдет.
– Да как же «ничего». – Глеб не находил себе места. Ударил незнакомую девушку, скорее всего дежурную радистку из узла связи, да еще так сильно, что у нее пошла носом кровь. – Вы же плачете! Простите, мне очень стыдно. Мне и вправду кошмар приснился.
– Да я не из-за носа, – снова всхлипнула дежурная. – Из-за шали.
Глеб закрутил головой и разглядел на полу у лавки темную пуховую шаль. Вернее, то, что от нее осталось – два разлохмаченных куска. Наверное, это он порвал ее платок, когда во сне отчаянно хватался за мягкие еловые лапы.
– Это вы меня укрыли платком, а я вам его порвал? Ох, даже не знаю, как и прощения попросить за такое.
Глеб был сам не свой от того, что натворил спросонья. Давно ему не было так стыдно!
Девушка, наконец, вышла на свет керосиновой лампы, вздохнула тяжело, махнула рукой – не надо переживать:
– Да не обращайте внимания. Обратно сошью, заштопаю. Мне просто бабушка эту шаль с собой на фронт дала. Бабули нет уже, она умерла через год, как я добровольцем пошла. Мне соседка письмо прислала, что похоронили. Здоровье у нее и так было не очень, а тут еще голод, холод, за меня переживала, вот и не выдержало сердце. Обычно с фронта в тыл похоронки шлют, а у меня наоборот – из тыла весточка о смерти пришла. Вот я храню ее, бабушка вязала. А вы так замерзли, ну прямо в калачик свернулись на этой лавке, я пожалела и накрыла вас. Она такая мягкая, хоть и старенькая. Повяжешь, и кажется, будто меня снова бабушка обнимает. А когда вы ее порвали, а потом мне еще рукой по носу стукнули, я прямо расстроилась. Не на вас, что вы! Я понимаю, человек из разведки, нервы шалят. Всякое бывает. Просто грустно стало, что бабушки уже нет. Она меня всегда утешала, если я, бывало, коленку разобью или поранюсь до крови. Вот и сейчас кровь, а бабушки нет, некому пожалеть…
У девушки хлынули слезы ручьем, она закрыла руками лицо:
– Простите меня, я такая глупая. Не боец, а девчонка маленькая – все плачу и плачу, никак не могу остановиться.
Шубин ничего не смог придумать лучше. От безутешных рыданий и огромного чувства стыда он сгреб в охапку хрупкую фигурку и прижал к себе:
– Ну ничего, все хорошо. Война скоро кончится, обязательно. Все хорошо будет. Все хорошо.
Он не знал, как еще утешить эту несчастную девушку. Не словами, а нутром понимал, что плачет она не из-за шали или разбитого носа, а от того, что накопилось горе внутри, боль и страх, которые каждый день испытывает человек на войне.
И все-таки его объятия подействовали – девушка еще несколько раз всхлипнула и затихла. Потом выскользнула из крепких объятий и тихо предложила:
– Вы, наверное, есть хотите? Вы ведь трое суток в разведке были.
– Это откуда такие сведения? – удивился капитан. Он только утром прибыл с оккупированной территории, а уже весь штаб в курсе, как прошла разведка.
Радистка смутилась:
– Да ведь вы герой, все знают. Пятнадцать человек немцев в плен взяли вдвоем, без оружия. Мне дежурный велел, чтобы я сидела тихо, как мышонок, пока вы спите. Оставили вам обед и ужин, паек офицерский. – Она указала на маленькую печку в углу. – Вон все стоит в тепле. А на подоконнике консервы, сухари и сахар, это все вам принесли. И форму еще чистую.
– Форму… – Глеб повел плечами. Ему, конечно, хотелось сейчас же переодеться в чистое, но он понимал – сначала надо сходить в баню. Тело пропиталось потом и грязью за эти бесконечные трое суток, одежда стояла колом, нещадно отдавая болотным смрадом.
Кажется, и дежурная из узла связи почувствовала отвратительный запах, потому что спросила:
– Ополоснуться хотите?
От ее вопроса разведчик залился краской стыда. Видимо, несет от него ужасно, что девушка предлагает ему помыться. А он еще полез к ней со своими объятиями, вот дуралей, совсем одичал в лесу! Хорошо хоть в помещении полумрак – не видно, что щеки у него полыхают огнем от стыда.
Но связистка потянула его за рукав куда-то по темному коридорчику:
– Да вы не стесняйтесь. Мы с девчатами здесь сделали каморку без окошек, а в полу дыра. Воды на печке нагреешь, ведро на себя выльешь – так хорошо сразу. Это вы, мужчины, терпите, а нам прямо невыносимо иногда, баня-то редко. Волосы стричь жалко, я их дустом посыпаю, чтобы от вшей избавиться. Ох, как горло он дерет, глаза режет, а я терплю, уж больно косу жалко!
Девушка на ощупь отдернула шторку и указала на крошечный пятачок:
– Вот! Тут и мыло есть. Форму я вашу принесу сейчас, вытираться шторкой, и воды я вам нагрела, сейчас принесу!
