От смущения Глеб сбился: он не мог объяснить свою вину перед Галиной, не решался рассказать старшему лейтенанту про ту ночь и теплоту, что случилась между ними за короткие часы.
И вдруг у Ключевского заблестели слезы в красных от недосыпа глазах:
– Девушка – это очень важно, идите! Обязательно идите, товарищ капитан! Я… у меня тоже девушка, любимая, санинструктор… Люда. Ее убили. Умерла, а я даже не успел с ней попрощаться. Если бы я знал, то придумал бы что-нибудь. Записку бы ей отправил, сбежал! Пускай хоть штрафная рота, но я сказал бы ей, если смог… увидел бы… Простите!
Ключевской отвернулся в сторону, скрывая свою боль. Потом он вдруг повернулся к сырой земляной стене и застонал. Трех суток не прошло, как ему передали записку, что Людмилы не стало. А знакомы они были всего три месяца, с того момента, как она стала санинструктором в их батальоне. Но Артему Ключевскому хватило тогда одной минуты, чтобы влюбиться в короткие темные кудряшки и скромную улыбку. «Людочка», как называли ее раненые, поначалу растерялась, когда в полевой госпиталь, в скромную палатку с крестом, вдруг ворвался долговязый лейтенант.
Не обращая внимания на окровавленные повязки и стоны тяжелораненых бойцов, он вдруг твердо сказал:
– Я не знаю, как вас зовут, ничего про вас не знаю. Я вас увидел только что, когда вы выходили на улицу за водой. Но я уже знаю, я уверен, что вы прекрасны, вы идеал! И я знаю, что полюбил вас тотчас же, как увидел. Можете смеяться надо мной, гнать меня, но в моем сердце вы теперь будете навсегда.
Раненые замерли, прислушиваясь к разговору, некоторые даже заулыбались. Не смеялась одна лишь Людочка, она кинула внимательный взгляд на пылкого поклонника и вдруг замерла. Да, высокий и совсем не статный, смешно торчат большие уши из-под офицерской фуражки. Но вот его глаза – они так сияли! А как он говорил – будто из книжек, которые Людочка обожала. И она, не обращая внимания на пристальные взгляды, спокойно ответила:
– Спасибо. Зовут меня Людмила. А вас?
С того дня с восхищением и радостью о них говорил весь батальон. Любовь, нежная и трепетная, расцвела словно редкий цветок, который удивительным образом выжил в жутком котле войны. Каждый старался помочь влюбленным, как мог. Вот только в гуще боевых будней непросто ухаживать или ходить на свидания, а если уж сказать точно – совсем невозможно.
Людочка сутками дежурила в госпитале, рискуя жизнью, выносила с передовой раненых. В то время как Ключевской поднимал бойцов в атаки, наступал и отступал. За три месяца им удалось увидеться лишь пару раз – прогуляться на березовой опушке под звуки выстрелов, а потом еще раз посидеть холодной февральской ночью на лавочке рядом с госпитальной палаткой плечом к плечу. И в эти полчаса влюбленные не произнесли ни слова, только смотрели друг на друга, будто впитывая каждую черточку любимого человека.
Зато ежедневно вели переписку, и весь батальон старался им помочь, передавая записки из рук в руки от Людочки к Артему и обратно. Ни дня не пропустили они, обмениваясь своими мыслями, стихами, теплыми пожеланиями.
И вот три дня назад, когда их батальон на правом фланге неожиданно атаковали немцы, лейтенант после ожесточенной контратаки вернулся в окоп, где ждал его сам комбат. Он вдруг крепко схватил Ключевского за плечо:
– Товарищ лейтенант, плохая у меня для тебя новость. Людочка, санинструктор… – Голос комбата вдруг сорвался от внутренней боли, до чего же жутко приносить такое известие своему подчиненному. – Подстрелил ее немецкий снайпер на поле, когда раненого тащила. Не спасли… Ты уж прости нас…
Артем тогда смог даже кивнуть. Не закричал, не разозлился, просто замер и боялся пошевелиться. Когда комбат ушел, залез в карман гимнастерки и достал записку на обрывке листка, которую не успел переслать Людочке. Шел в атаку и только об этом и думал. Вот сейчас, сейчас, дрогнет немец, откатится назад, они вернутся в окопы, и он кинется искать, с кем передать весточку любимой. Но не успел… И так горько, ужасно было ощущать пустоту, что больше некому писать, нет его Людочки, не прочитает она его слов, не ответит больше никогда.
Горе свое лейтенант запер глубоко внутри, так же, как и неотправленную записку. Хранил ее, лишь иногда прикасался, содрогаясь от безумной боли внутри. Поэтому, когда капитан-разведчик вдруг упомянул о девушке, у Ключевского снова все вспыхнуло внутри. Загорелась огнем душевная рана – никогда не сможет он больше передать своей Людочке подарка или записки. Никогда… Ее больше нет…
И от ужаса перед смертью и болью Ключевской сквозь слезы выдавил:
– Идите, товарищ капитан, обязательно идите.
Глеб поспешил из блиндажа в указанном лейтенантом направлении, выбрался наверх и короткими перебежками добрался до ближайшей траншеи.
В конце ходов сообщения бойцы указали ему на крайний окоп:
– Там связисты сидят! Только с командованием связи нет, обрыв, говорят.
– Уже второй час как устраняют.
