Пелла Мильдзихов сидел у раскаленной докрасна «буржуйки» и доказывал отделенному Бибикову, что с дисциплиной в осетинской нацбригаде еще не все гладко.
— Я сам слышал в бою, как белые кричали: «Бей осетинских разбойников!..»
— Так то же белые, — возражал Бибиков. — А сами-то они кто? Население грабят — факт. Эскадронный Залетайко или Загоруйко, не помню, как его, рассказывал нашему политруку, что в Барсуковской повстанцы мирных станичников порубали на куски.
Пелла, прищурясь, подправлял языком жиденькие усы, которые совсем не украшали его длинное, худое лицо.
— Это верно, — сказал он. — Но ответь, почему кони нашего ротного обоза такие сытые, хотя две недели интенданты не дают сена?
— Трава еще стоит зеленая…
В коридоре послышались какая-то возня и приглушенный хохот красноармейцев.
— В чем там дело? — крикнул Мильдзихов, приоткрывая дверь. — Дневальный!
Дневальный Коля Цараев влетел в комнату.
— Поймали торговку! — доложил он. — Она, товарищ командир, лезла в сарафане через наш забор — наутек. Видать, контра…
— Приведите задержанную.
— Есть привести!
Группа бойцов уже входила в комнату.
«При ближайшем рассмотрении», как писал после в донесении отделенный Бибиков, «задержанной торговкой» оказался молодой боец Константин Коняхин.
— Что это за маскарад? — сердито спросил Пелла.
Костя смотрел на свой наряд удивленными глазами, как будто сам недоумевал — откуда этот сарафан, откуда кашемировый полушалок на голове?..
— Что это значит, я спрашиваю?! — крикнул Мильдзихов, наступая на Костю.
Коняхин молчал, сопя носом.
— Разрешите доложить, товарищ командир? — вмешался дежурный по роте, телефонист Вершков.
— Докладывайте.
— В этом сарафане они экспроприируют сено.
— Сено? У кого?
— У попа.
— Так. Воруют, значит. А почему — в сарафане?
Костя молчал, опустив голову и сосредоточенно рассматривая свои рваные ботинки.
— Сарафан кто-то выпросил у Евлампии Гордеевны, что торгует селедкой на базарчике, — пояснил Вершков.
— Красноармейца Коняхина — под арест. Срок расследования всего этого безобразия — до утра!
— Есть, товарищ взводный! — ответил дежурный.
Все ушли, шушукаясь и прыская.
Мильдзихов продолжал разговор с Бибиковым.
— Вот тебе я готовые артисты для драматического кружка. Каково, а? «Экспроприируют» сено у попа, переодевшись в женскую одежду, чтобы не опозорить красноармейского звания. Здорово?
— Я ничего не знал, — оправдывался Бибиков. — Воспитанника Коняхина, должно быть, кто-то научил. Сам бы он не додумался — молодой. Да и зачем ему красть сено, он ведь за лошадьми не смотрит…
— Кто мог его научить?
— Подозреваю красноармейца Плаху. Он нонче дневалит по кухне. А все лошади рядом — в конюшне. Видать, Плаха жалость имеет к лошадям. Хлебороб!
— Проверьте, куда поместили арестованного Коняхина. Выставьте часового.
— Есть, товарищ взводный.
Но отделенный не успел выполнить приказание Мильдзихова. Длинная пулеметная очередь разорвала ночную тишину. С улицы послышался гулкий топот конницы, за дверью казармы лязгнул затвором патрульный.
Прикрыв ладонью свет, Мильдзихов посмотрел в окно.
— Взвод, в ружье! — крикнул он в дверь. Нервно крутнул ручку тяжелого батарейного телефона «Ордонанс». Связи нет!
За каменной стеной ограды мелькали всадники в папахах, бурках, все они мчались к усадьбе сельскохозяйственной коммуны.
— Тише, не стрелять! — приказал взводный, выбежав на улицу. — Развернуться вдоль стены. Не выглядывать!
— А патронов-то — один обойма, товарищ командир, — жалобно сказал Ахметка. — А то бы мы их…
— Тише. Патронов больше нет.
— Чья ж эта конница, по-вашему? — не унимался Ахметка, теребя взводного за рукав.
— Не видишь, чудак, белые валом валят… — отвечал Пелла. — Коняхин здесь? Эй, Коняхин, пробирайся к штабу бригады. Доложи: отряд белоказаков напал на коммуну. Выполнишь приказ — наказание отменим.
— Есть! — воскликнул Костя и исчез в темноте.
Теперь уже не было видно скачущих по дороге казаков. Но на усадьбе коммуны, расположенной верстой выше казарм, метались какие-то люди с факелами, слышались одиночные выстрелы, занималась огнем крыша сарая.
— Порешат всех коммунаров, гады, — говорил с тревогой Бибиков.
— Разрешите, товарищ взводный, ползти на разведку, — сверкнул в темноте белыми зубами Ахметка.
Мильдзихов подозвал Знаура, приказал:
— Кубатиев! Вместе с Арслановым поднимайтесь в гору. Подползете к усадьбе коммуны с северной стороны, обстреляете банду. Вот вам еще две обоймы и одна граната — на двоих. Взвод подойдет прямо огородами. Старайтесь снять офицера. После ваших выстрелов мы откроем огонь.
Ахметка первым протянул руку и успел завладеть гранатой.
— Дозвольте доложить, — тихо сказал Бибиков. — Повстанцы, небось, дозоры выставили, вояки еще те — кадетские корпуса кончали.
— Дозоры обойти — ночь темная. Задачу поняли?
— Поняли! — ответил Знаур.
— Кубатиев за старшего. Выполняйте.
Пригнувшись, ребята побежали в гору.
— Напрасно вы их послали, — тихо проговорил Бибиков, — совсем ведь молокососы.
— Да, пожалуй… Черт меня дернул… Вот что, Бибиков. Догони их и командуй разведкой сам.
— Если найду их. Темень — хоть глаз коли. Выбрали ноченьку, бандюги…
