Когда Бибиков начал на деле показывать, как надо метать гранату, стрелять из винтовки лежа и с колена, ребята оживились. Ахметка первым рвался завладеть винтовкой или гранатой, глаза его горели. Наконец отделенный протянул учебную гранату — Ахметка расцвел в улыбке.
— Скажи, дядя, куда бросать? Скажи! Да?!
— Я тебе не дядя, а командир отделения, — строго ответил Бибиков. — Вон цель — старая водопроводная труба. Слушай мою команду! Гранатой по белым гадам — огонь!..
Ахметка подпрыгнул на месте, размахнулся, метнул гранату и мигом припал к земле. Граната звякнула, угодив прямо в цель. Бибиков удивленно посмотрел на Ахметку.
— Откуда такая сноровка?
— Камни бросал в горах, когда еще играл с разным мальчишкам, сам был тоже совсем молодой. Клянусь.
— Да ты и нонче не больно взрослый, — заметил отделенный.
Ахметка выполнял упражнения быстро, порывисто, даже вспотел от старания. Он торопился, как будто боясь, что сейчас у него отберут винтовку или гранату. Знаур делал все обдуманно, не спеша, «ухватисто». А Костя брал в руки оружие с видом знатока, дескать, для нас дело плевое, не новое, немало мы постреляли на своем веку и побросали гранат…
Время близилось к обеду.
Дневальный по кухне пробовал кашу из большого половника, дул и обжигался. Из казармы доносился голос Мильдзихова: «Никаких оправданий! Чтобы завтра были все помыты и одеты в чистое белье. Тиф — второй Врангель…»
Перед обедом Бибиков доложил взводному:
— Пополнение готово к стрельбе в боевых условиях.
— А ну, идемте, проверю, — Мильдзихов недоверчиво покачал головой.
— Да вы не сомневайтесь, товарищ взводный. Это ж природные абреки. Они с пеленок учились стрелять…
— Нехорошо, товарищ Бибиков, — упрекнул взводный. — Абрек есть разбойник с большой дороги, а они — красноармейцы.
— А ведь я мечтал, что абреки — такая нация…
— Учти на будущее, Бибиков. И понятней объясняй. Откуда ты взял «прицельный» глаз?
— Проклятая унтер-офицерская муштра заела. И то сказать, на барышню смотришь «прицельным» глазом, до того въелась эта наука. Никак не можем сбросить с себя оковы империализма…
— Ну и чудак же ты, Бибиков, — «оковы»… Запомни, что ты теперь красный командир и должен оставить всякую зубрежку.
— Слушаюсь!
Взводный приказал выдать новобранцам боевые карабины.
До самого вечера Знаур, Костя и Ахмет чистили и смазывали свои винтовки, забыв от радости про ужин. В комнату для чистки оружия заходили Мильдзихов и Бибиков, давали советы.
— Запомни, товарищ Кубатиев, — наставительно говорил отделенный Знауру, — твой карабин имеет номер 172683. Спрошу тебя через двадцать лет — должон ответить без запиночки!
— Вот это дело! — одобрил взводный. — Такой обычай мы возьмем у старой армии.
Когда командиры ушли, Ахмет излил свои чувства.
— Ну теперь пускай попадет на мой глаза разный белогвардейский свинья, — задиристо говорил он, глядя в сияющий канал ствола, — газават[46] будем делать…
— Самим надо проситься, а то досидимся, пока ни одного живого беляка не останется… — недовольно заметил Костя.
После ужина Пелла Мильдзихов читал бойцам местную газету «Рабочая власть».
Костя Коняхин ушел на кухню чистить картошку, Знаур и Ахмет остались слушать.
В передовой статье — «На Врангеля!» — давались выдержки из письма ЦК партии всем партийным организациям России.
— «В ближайшие дни, — читал командир взвода, — внимание партии должно быть сосредоточено на Крымском фронте. Мобилизованные товарищи-добровольцы должны отправляться на Юг. Последний оплот контрреволюции должен быть уничтожен…»
— А разве мы поедем в Крым? — удивился Ахметка.
— Нам и здесь хватит работы, — ответил Пелла, — пока армия повстанцев существует.
Знаур слушал взводного и думал: «Баделята сделали несчастной и обездоленной его мать…» Самые первые кунаки баделят и алдаров — заговорщики из дома Дзиаппа и их заморский гость мистер Стрэнкл — готовят удар кинжалом в спину… Кому? Лучшим друзьям Знаура, тем, кто ни разу не назвал его презрительным словом «кавдасард».
Поскорей бы свести счеты с этой породой, — Знаур представлял себя в сражении с новым карабином в руке, — а потом приехать в Москву, к дяде Северину, и сказать: «Простите нас, дядя Григорий, за то, что убежали из детдома на войну. Зато мы нашли кровников Советской власти и спалили в огне плетень из ядовитых змей…»
Командир взвода закончил чтение. Наступившая тишина в казарме заставила Знаура очнуться.
Дежурный объявил, что по распорядку дня — личное время красноармейца. В этот час бойцы обычно писали письма домой.
Ахметка тронул Знаура за плечо.
— Если бы у меня была мать, ты написал бы ей от меня письмо?
— Написал бы, раз ты сам не умеешь.
— Верно, я совсем плохо пишу. Клянусь аллахом, мать очень радовалась бы, если бы получила письмо от меня. Но ее нет, она умерла, когда я родился. А отца убили на большой дороге: он был абреком… Давай напишем тете Хадзи письмо! Да?!
«Хороший друг, этот ингуш», — подумал Знаур и ответил:
— Письмо моей нана? Ты правильно сказал. Напишем.
— Костю тоже подпишем в конце. «Салам тебе, нана, от двух друзей Знаура — двух его братьев»…
Ребята пошли к ротному писарю за бумагой.
