«Граждане солдаты! Мы еще не забыли, наши сердца еще бьются, у нас лишь одна мысль: в Россию! в Россию! Отправьте нас в Россию как можно скорее. Никто не может [240] забыть, как мы были окружены и «побеждены» в ля-Куртине. Они осыпали нас огнем и оставили без хлеба. Чтобы не отправлять нас в Россию, они отняли все права и хотят согнуть нас опять силой железа! Они отправили наших ни в чем не повинных товарищей в неизвестные места, а теперь некоторые наши товарищи начинают это забывать.Возможно ли, чтобы мы были настолько малодушны, чтобы пойти работать за деньги? Так мало для них гибели их братьев. Не унижайтесь ради жалованья. Наша свобода гораздо дороже, чем все медные гроши. Если мы вернемся в Россию после этой добровольной работы, наши братья спросят нас, смотря нам в глаза: «Что ты сделал? Ты работал на французов, принял от них деньги и вытянул последние гроши у твоей семьи».Товарищи, мы просим вас не идти на добровольные работы. Тем, кто записался, даем совет: отказывайтесь.В Россию! В Россию!
Эти воззвания делали свое дело. Несмотря на кровавую бойню, голод, продолжавшийся террор, борьба куртинцев за свободу, за возврат на родину не прекращалась даже в условиях, когда они были обезоружены, морально подавлены. Русско-французская реакция рано торжествовала. Ей удалось уничтожить физически тысячи русских революционных солдат, посадить в казематы сотни активистов куртинцев, но сломить волю к борьбе тысяч оставшихся в живых ей не удалось. Борьба продолжалась, хотя она и приняла иные формы.
Соглашательский отрядный комитет лучше генерала Занкевича разбирался в настроениях солдат. Чтобы прибрать солдат к рукам, он возобновил кампанию за выступление на фронт.
— Мы, — говорили соглашатели из отрядного комитета солдатам, — расправились с куртинцами-ленинцами, изменниками родины, немецкими агентами, должны теперь доказать на деле, с оружием в руках, нашу преданность родине и союзникам. Пусть не будет среди нас трусов и малодушных; ни одного изменника, который поступил бы так, как куртинцы! [241]
Подобным речам не было конца. Они произносились ежедневно и по разному поводу. Эта агитация русских соглашателей была подкреплена приказом командующего XVIII военным округом, в котором размещались бригады, французского генерала Аллуэн: «Французское правительство, — говорилось в приказе, — постановило, что русские войска, находящиеся в лагере Курно, будут распределены следующим образом: 1. Боевые дружины, волонтеры на французском фронте (русский легион). 2. Добровольные рабочие, по мере надобности, в зоне действующей армии. 3. Русские солдаты, которые не войдут в состав этих двух категорий, будут отправлены в Северную Африку».
Этот приказ был отправным пунктом в изменнической деятельности отрядного комитета. По решению комитета, утвержденному генералом Занкевичем, быть в первой категории, стать легионером предоставлялось право только солдатам 3-й бригады, и в первую очередь активным участникам «усмирения» куртинского «мятежа».
И солдаты 3-й бригады, опять одураченные соглашательским отрядным комитетом, пошли в легион так же бездумно, как на расстрел 1-й революционной бригады лагеря ля-Куртин.
Записавшиеся в легион солдаты 3-й бригады надеялись, что воинская дисциплина в легионе будет зиждиться на основах «Декларации прав солдата», хотя эта декларация после июльских событий в России была аннулирована. Но они просчитались. Вместо «Декларации прав солдата» их ознакомили с приказом главнокомандующего французской армией, которым отменялись все институты, предусмотренные декларацией, и в первую очередь солдатские комитеты. Русские солдаты снова возвращались к воинской дисциплине, существовавшей в царской армии.
