Недалеко от здания, где размещался Куртинский Совет, собралось много солдат. Они так же, как и члены Совета, с волнением и тревогой встречали этот день. Но вот один из солдат звонким и проникновенным голосом запел:
И тысячи обреченных, голодных солдат дружно подхватили:
Оркестр 2-го полка заиграл «Марсельезу». Со всех концов лагеря солдаты шли на площадь Совета. Он был для них теперь всем: и военным штабом, и штабом революционного действия, ему они доверили свою жизнь.
«Марсельеза» огласила весь лагерь, и ее звуки далеко разносились по окрестностям. Для русских солдат Кур тинского лагеря «Марсельеза» была торжественным гимном, зовущим к борьбе и победе. Звуки «Марсельезы» доносились и в штаб генерала Занкевича. Там находился и военный комиссар Рапп. [194]
— Не понимаю этого странного поведения бунтовщиков, — говорил Занкевич, обращаясь к Раппу, — на них наведены орудия, а они отвечают на это «Марсельезой».
— В этом есть свой смысл, — ответил Рапп. — Мятежники, зная слабость французов, играют на их национальных чувствах. Но я надеюсь, что эта уловка непокорных не достигнет своей цели. Они думают, что у наших батарей орудийные расчеты из французов.
Рапп был прав. Когда часовая стрелка показала 10, точно — секунда в секунду — раздался первый орудийный залп. Вслед за ним последовал второй, третий. Эхо гулко покатилось по холмам, окружавшим Куртинский лагерь. Кровавая драма русских революционных солдат во Франции началась.
Один снаряд попал в самую гущу собравшихся людей, на месте его разрыва остались убитые и раненые. Куртинцы как могли укрывались от огня противника. Снаряды последующих залпов разорвались у здания Куртинского Совета. Стало ясно, что командование карательных войск стремится в первую очередь разгромить революционный штаб лагеря, уничтожить его руководство.
После трех первых залпов наступил длительный перерыв. Совет приказал подобрать раненых и убрать убитых, всем солдатам спуститься с верхних этажей в подвалы. Командирам рот и дежурным подразделениям было приказано ответного огня не открывать. Совет решил выждать еще некоторое время. Ему казалось, что русское командование не пойдет на массовый расстрел революционных солдат, что этого не позволит и французское правительство. Это была вторая крупная ошибка, допущенная Куртиноким Советом. Не имея достаточного опыта вооруженной классовой борьбы, Совет не дал правильной оценки первым карательным действиям контрреволюционных сил. Часа через два артиллерия обрушила на лагерь еще более сильный огонь. Его дополнял ружейно-пулеметный огонь. Бомбардировка лагеря длилась с перерывами целый день.
В лагере работали свои «врачи» — ротные санитары. Однако они были не в состоянии оказать первую медицинскую помощь всем нуждающимся.
В 14 часов в Совет пришли его члены — Фролов и Смирнов. Обращаясь к присутствующим, Фролов взволнованно проговорил: [195]
— Товарищи! Что же делать дальше? Где искать выход? К кому обращаться? Кто нам поможет? Кругом жертвы, и жертвы большие! Наши надежды на высших французских властей не оправдались. Мы рассчитывали, что они не позволят расстрелять целую бригаду русских войск в своей стране. К сожалению, мы ошиблись. Они действуют заодно с русской контрреволюцией. Из создавшегося положения нет другого выхода, как... — Не закончив фразы, Фролов опустился на стул.
— Поздно раскаиваться, товарищ Фролов, — сказал спокойно и твердо председатель Совета Глоба, — мы действительно рассчитывали на то, что французское правительство не допустит расстрела. Но оно само, как это теперь выяснилось, принимает в нем непосредственное участие. Это будет уроком всем нам. Тому, что происходит сейчас, мы не должны удивляться. Этого нужно было ожидать. Капитулировать теперь немыслимо! Мы должны удержать наших людей от ответных действий и выждать еще хотя бы сутки. Этим мы еще раз докажем, что наши намерения не бунтарские... Если мы и вынуждены будем сдаться, то это нужно сделать с достоинством и меньшими жертвами. Если же решим драться, то рассчитаем наш удар так, чтобы он был сокрушительным. Все преимущества на нашей стороне. Солдаты остаются с нами. Мы все теперь убедились в жестокости наших врагов и ожидать от них ничего не можем, кроме одного: жестоких репрессий. Мы правы. Наши требования справедливы. Но мы одиноки, против нас и русская и французская реакция.
