Солдаты сразу взялись за подготовку. Решение Совета ободрило солдат. Они проверили винтовки и пулеметы, подсумки и патронташи. Все это делалось так решительно, что чувствовалось, что солдаты готовы дать бой карателям. Через некоторое время, когда почти во [198] всех подразделениях солдаты были приведены в боевую готовность и намерены были разойтись по своим местам, чтобы перед боем немного отдохнуть, в одном из подразделений прозвучал аккорд гитары. За первым аккордом последовал второй, третий, и полилась боевая солдатская песня, призывавшая к борьбе. Авторами этой песни были солдаты пятой пулеметной роты.
Скоро весь лагерь 1-й бригады был охвачен песнями, призывавшими к схватке, к борьбе за правое народное дело. В эти минуты солдаты забыли все ими пережитое, все трудности и лишения. Они выражали полное презрение к смерти и были готовы идти на смертный бой с врагом.
Ночь подходила к концу. Приближался рассвет. Вершины холмов вокруг лагеря стали отчетливо видны. На них не было заметно никакого движения. Под впечатлением недавних волнующих минут солдаты расходились по своим казармам бодрыми и веселыми, хотя обстрел лагеря продолжался. Таково было настроение солдат «мятежного» лагеря ля-Куртин в эту памятную ночь. Однако не все солдаты рот были единодушны в своем решении стоять до конца. В 5-й и 7-й стрелковых ротах 2-го [199] полка и в некоторых ротах маршевых батальонов солдаты заколебались. Ротные комитеты пошли на поводу этих упадочнических настроений. В этих ротах не велось никакой подготовки к вооруженной борьбе. Не было слышно здесь и боевых призывных песен. Здесь царил дух уныния и растерянности.
За годы войны солдаты привыкли к опасностям, привыкли ежеминутно видеть смерть. За три года каждому из них не раз приходилось участвовать в больших и малых боях; многим из них не раз смерть смотрела в глаза. Война приучила солдат не бояться смерти. И как ни трудно было им сознавать, что их снова подкарауливает смерть, они оставались в первых рядах бойцов, не думая о том, что с ними может случиться. Но были среди них и малодушные. Охваченные унынием, они думали уже не о том, чтобы продолжать борьбу, а о том, как бы им выйти сухими из воды. Они открыто вели разговоры о капитуляции. О настроении этой части солдат лагеря стало известно штабу генерала Занкевича, и враги не замедлили им воспользоваться.
В ночь на 17 сентября Занкевич, Лохвицкий и Рапп тоже не спали. В сопровождении своих адъютантов они обходили «батальоны смерти», поздравляли их с успехом действий минувшего дня. Занкевич призывал солдат «постоять за революционную Россию, доблестно послужить народу». Обманутые и споенные вином, солдаты карательных войск кричали: «Рады стараться!», «Постоим за народ!», «Не посрамим нашего оружия!».
На рассвете 17 сентября артиллерия возобновила обстрел лагеря. Через короткое время весь лагерь оказался в сплошном огне. Совет приказал солдатам спуститься в подвалы; несмотря на это, жертвы исчислялись уже не десятками, а сотнями.
Куртинский Совет решил пойти на переговоры с противником, и в 11 часов утра над зданием Совета и над одной из казарм поднялись большие белые флаги. Артиллерия тотчас же прекратила огонь.
Местом переговоров генерал Занкевич назначил свой штаб-гостиницу «Сайон».
Для переговоров с представителями карательных войск Куртинский Совет выделил своих членов: Домашенко, Демченко, Разумова и Ткаченко. После полудня они прибыли в гостиницу «Сайон», где и были приняты генералом Занкевичем. [200]
Со стороны карательных войск в переговорах участвовали: генералы Занкевич, Беляев, Лохвицкий и военный комиссар Временного правительства Рапп.
Генерал Занкевич встретил делегацию куртинцев очень холодно. Он не ответил на приветствия членов Куртинского Совета и немедленно начал переговоры.
— Слушаю ваши условия, — сказал он и пренебрежительно повернулся к делегатам спиной.
