Скоро завязалась рукопашная схватка. «Батальоны смерти» с ожесточением теснили куртинцев, не давая им развернуться, а революционные солдаты с нечеловеческими усилиями отбивали атаки нападавших. Рукопашная борьба была жестокой. В одном месте куртинцы прорвали линию «батальона смерти» и со страшной яростью обрушились на своих врагов. Солдаты бились и штыками и прикладами. В самый разгар боя послышался чей-то голос:
— За революцию, товарищи! За правду!
Это был боевой призыв, и куртинцы с еще большей силой ударили по врагу и расстроили его ряды. Но силы были слишком неравными. На стороне карательных войск был явный перевес в технике, и куртинцы, конечно, не могли одержать победу. Удар по карательным войскам длился всего лишь несколько минут, но за эти минуты ожесточенной и неравной борьбы куртинцы потеряли сотни солдат.
Генерал Занкевич не ожидал такого упорного сопротивления куртинцев. Он стал опасаться, что куртинцы смогут опрокинуть его войска. Поэтому, рассчитывая выиграть время, он опять приказал прекратить артиллерийский обстрел лагеря и атаку.
Но, несмотря на приказание Занкевича, пулеметы карателей не прекратили огня. Пьяные солдаты карательных войск, взбешенные стойкостью и мужеством куртинцев, обрушили на них всю мощь своего огня. Они уже не хотели слушать приказов генерала Занкевича и сами творили расправу над куртинцами. Огонь противника опустошал ряды революционных солдат. Куртинцы были вынуждены [204] остановиться, а затем и отойти. Они понесли огромные потери: все поле боя было усеяно трупами.
«Наши войска до чрезвычайности ожесточены против мятежников, и приходится с особой силой удерживать моих солдат»{55}, — доносил Керенскому генерал Занкевич. Главнокомандующий русскими войсками во Франции кривил душой, когда выражал неудовольствие подобным поведением карательных войск. Он радовался этому. Ему и всем его сподручным немало пришлось потрудиться над тем, чтобы заставить «батальоны смерти» взять на себя черное дело — расстрел революционных солдат. И теперь генерал Занкевич, как и руководители комитета 3-й бригады, могли торжествовать.
Вину за убийство тысяч революционных солдат генерал Занкевич пытался переложить на руководителей Куртинского Совета, он обвинял их в преступлении, которого они не совершали. В той же телеграмме Керенскому он доносил: «...У лагеря много трупов мятежников, пытавшихся бежать из лагеря во второй день блокады и расстрелянных собственными пулеметчиками»{56}.
Когда немного стемнело, оставшиеся в живых солдаты стрелковых и пулеметных рот подошли к Совету. Здесь были Глоба, Варначев и автор настоящего повествования. Других членов Совета не было. Теперь всем был понятен ужас того, что произошло. Все были потрясены, был глубоко взволнован и Глоба. Он перебирал в памяти события дня. Ответственность за происшедшую катастрофу он брал на себя и Совет. Теперь нужно было позаботиться об оставшихся в живых солдатах. Было ясно, что если каратели смогли расстрелять и изувечить тысячи людей, то они не остановятся перед тем, чтобы уничтожить оставшихся. Надо было во что бы то ни стало спасать уцелевших. Но как? Что предпринять? Повторить удар? Эти вопросы нужно было решать оставшимся в живых руководителям Совета. Наконец молчание было нарушено.
— Что же, товарищ председатель, будем делать? — спросил кто-то из солдат.
— Умирать будем? — послышался второй вопрос.
— Если умирать, так с оружием! — раздалось несколько голосов. [205]
— Все равно на родину нам возврата нет; видно, придется умереть на чужой земле!
Выслушав солдат, Глоба сказал:
— Товарищи! Вы требуете продолжать борьбу. Но скажите, с какими силами выступать против тысяч карательных войск? Нас осталось мало, а Совет — в составе всего лишь трех. Смирнов и Фролов вчера сдались в руки властей, Ткаченко, кажется, убит, Разумов, Демченко и другие пропали без вести. Мы решили пожертвовать собой, но спасти вас. Мы уверены, что вы, небольшая горстка, согласны драться и умереть. Но к чему теперь это? Вы знаете, что мы не хотели кровопролития, шли на уступки, стремились избежать схватки. Но все наши усилия оказались безрезультатными, и нас оказалось слишком мало против объединенных сил русско-французской буржуазии. Нас разбили. Поэтому — спокойствие, товарищи, порядок...
Между тем в стане противника торжествовали. Победа одержана, «мятежники» побеждены, часть их «сдалась» в плен, лагерь ля-Куртин, обильно орошенный кровью непокорных, опустел, в него отошло всего лишь около 2000 человек. В ночь на 18 сентября карательные войска заняли подступы к восточной и южной частям лагеря, чтобы утром довершить его разгром.
Слегка сыроватое утро 18 сентября дышало легкой прохладой. На куртинском фронте стояла мертвая тишина. Многострадальный лагерь ля-Куртин притаился, следя за тем, что делается в стане его врагов. А там происходило вот что.
