После сумасшедшей ночи и пожара, когда треволнения немного улеглись, я стал подступаться к моему приятелю О. А. с расспросами о странной, загадочной личности этого художника С. Ик-ва.
– Этот ваш художник Иконников наделал немало хлопот прошлой ночью, – сказал я.
– Этот Иконников – непроходимый чудак, – сказал сердито мой О. А. – Знаете, есть такой род неугомонных людей, которым не живётся на свете спокойно.
– А чем это беспокойство выражается?
– Бог его ведает, что это за человек: мать ли его таким родила или он таким сделался в Москве, но в его жилах или дрянь, или какая-то кровь конокрада… Судите сами: каждый день в его голове новый прожект: то ему непременно надо съездить в Москву на… быках, то срезать розы в чьём-то саду и положить тут же на веранде, то в чьём-то сажку[18] перемазать кур и свиней, и непременно розовой краской, ну а уж наши горшки хуторян он большой любитель перемазать в синий цвет! Тут на днях он накарябал на воротах сельпо латинское изречение – когда его перевели, эти слова оказались матерные… Он, как атаман какой-то шайки разбойников, вечно в окружении наших грязных казачат, они у него вроде подручных, а он у них, разумеется, Робин Гуд. Что-то есть в этом весёлое, детское и даже смешное. А в прошлом году у нашего объездчика Кузьмича он и его дьяволята похитили лошадь в куту[19] и стали на ней таскать арбузы с баштана. Теперь вот пожар…
– Однако у этого Иконникова – весёлый размах, – сказал я.
– И преглупый! Мы устали от всех этих детских проказ.
– А где он работает и на что он живёт?
– А Бог его знает, картин он не пишет, не рисует, нигде не работает – такое впечатление, что он питается духом святым.
– А участковый?
– Участковый – его лучший друг детства.
– А что, этот Иконников ваш земляк?
– Да, он тут вырос, потом учился в Москве, потом бросил институт и завербовался на Север, а иные поговаривают, что он был осуждён и сидел.
– Сидел в тюрьме? – удивился я.
– Это тёмное дело: говорят, что он кого-то убил или его просто подставили.
– Да, грустная история, – сказал я.
– Да уж, невесёлая.
– А что весёленького он накуролесил ещё в ваших краях?
Мой строгий О. А. стал было хмуриться, накручивать на палец рыжеватый ус, потом захохотал, как в лихорадке, – тут он мне поведал прямо анекдотическую историю, достойную Сорочинской ярмарки. Неугомонный Иконников и его ватага ребят однажды взяли бабу Лыньку в собственной хате в заложники: окна, двери и даже дымарь её низенькой хаты они заложили саманом, и старуха не могла выйти на двор три дня…
На том наш разговор и окончился: мне стало ясно – это или первостатейный чудак, или оригинал, каких поискать.
Дом Иконникова стоял над рекой, прямо у воды, сразу за греблей. Он окружён был высокими вербами, а сверху накрыт, точно воздушным шатром, необъятным грецким орехом. Это была невеликая старая хата, крытая красной черепицей и стоявшая, точно спрятавшись в сад, поодаль от улицы.
Я не раз и не два спускался к реке в надежде увидеть хозяина, но на подворье Иконникова стояла такая тишина, как будто в доме все вымерли.
Но однажды мне несказанно повезло: я нос к носу столкнулся с Иконниковым, как будто с каким-то загадочным привидением, прямо напротив его дома.
От неожиданности и чисто рефлекторно я заговорил с ним о погоде.
– Да, погода славная, – сказал раздумчиво Иконников (он при этом картинно зевнул), – но мне кажется, будет гроза.
С этими словами он захлопнул калитку прямо перед моим носом, давая понять, что дискуссия наша окончена. У этих кубанских казаков есть стародавняя традиция, идущая ещё от запорожских казаков, вести беседы с чужими людьми через
Я постоял с минуту, как болван, и сказал невпопад, что я из Москвы и хотел бы взглянуть на его живопись.
Иконников снова зевнул и сказал, что будет гроза.
– Да, воздух наэлектризован, пахнет грозой, – сказал я.
– Приходите ко мне как-нибудь вечерком, – сказал Иконников, – покалякаем о Москве.
Мы несколько картинно поклонились друг другу и разошлись.
На другой день вечерком я был снова у него.
День догорал, в небе очень низко носились ласточки, предвещая непогоду, солнце исполинским красным шаром стояло над землёй, как будто к нам приблизился Юпитер. Стада коз и коров бесконечной чередой возвращались домой, как из героической поэмы Гомера. В воздухе пахло пылью, полынью, молоком и немножко тревогой.
Я постучался в калитку Иконникова.
Меня встретил будто незнакомый мне человек: сонный, помятый и несколько злой. Он кивком головы пригласил меня в сад.
Я сел на лавочке под орехом за небольшой деревянный столик, ножки которого были вбиты прямо в землю, а Иконников хлопотал по хозяйству: он кормил цыплят крупитчатой кашей, говорил очень ласково с двумя щенками и с каким-то зверьком – оказалось, это ёжик, спускался в подвал и поднимался на горище[21]. Наконец, он сел напротив меня и изогнулся в спине, почти как девушка.
Мы обменялись короткими репликами – говорить нам, казалось, было не о чём, он встал и за чем-то пошёл снова в дом, из дома в сарай и т. п.