– Ну что ж, и снег на голову бывает приятен, – продолжала улыбаться она, – особенно в такую пору – лето в зените.
И глаза её засветились пуще прежнего. Мою неловкость как рукой сняло, мы сели на лавочку друг против друга и говорили уже как старые знакомые.
Вечером накрыли по-кубански стол. Стол по-кубански значит под открытым небом и чуть ли не на меже соседа. Одним краем он уходил в неизвестность, а другим – касался моих колен. Большой графин домашнего вина незаметно занял на нём председательствующее место. Прямо из духовки был подан гусь, он был разложен, что называется, на лопатки и крепко нашпигован чесноком. Слюнки невольно потекли у меня во рту, а в голове зашатались мысли. Фрукты градом сыпанули из сада, из них отобрали лучшее и отдали мне на уничтожение. Стол под открытым небом напоминал мне натюрморты Снейдерса. Гостеприимство хозяев было полным и безоговорочным. Развязался разговор. Спустя четверть часа пришла дочка хозяев, девочка лет 15-ти. Она лёгкой тенью прошмыгнула мимо. На неё не обратили никакого внимания.
Между тем время пролетело. Был поздний вечер. От вина шумело в голове. Язык мой, точно пересохнув, стал метать метафоры-искры, как из печной трубы. Но поскольку меня некому было остановить, т. к. все уже пошли спать, я схватился за карандаш, и вот что получилось… авось, мне Бог пошлёт когда-нибудь читателя, который, сняв очки, снисходительно скажет: за велеречивость не расстреливают. И то ведь правда, что абзацем выше указаны причины её…
Ночь на юге наступает скоро. Солнце в две минуты закатывается за горы. Земля точно шапку надвигает на брови. Всё спит. Только что я простился с моими друзьями. Я испросил у них разрешения остаться ночевать под открытым небом, точней, под той самой террасой-виноградником, о которой писал мой О. А. Моя кровать состоит из железной рамы, двух-трёх широких досок и разложенных на них постельных принадлежностей. Немного жестковато, но зато сколько поэзии!
В сердце моём, как будто через тысячу лет мрака, безотчётная радость, над головой – ни единой тучки, в душе хотя бы одно облачко! Часы пробили 12. Но как тут уснуть?
Нет! Положительно ничего нет лучше южных ночей: звёзды в кулак глядят, не мигая, прямо в душу. Млечный мост, точно санный путь, отгораживает одну половинку неба от другой; так и кажется, что сейчас по нему неслышно катятся какие-то золоченые сани, и кто-то Невидимый и Неслышимый, напоминающий нашего Деда Мороза в красном тулупе и с белой бородой, неслышно погоняет своих буланых коней. Прислушайтесь: дин-дин-дин, колокольчик тонко перекликается с тучами проснувшихся сверчков. Нет, не спит ночное небо. Оно движется и колышется, расширяясь вширь и вглубь. Оно дышит.
Проклятая духота! Она становится моим самым прилипчивым, заклятым врагом: я или хватил вина через край, или мне просто не спится.
Я встал и в какой-то полусонной прострации стал кружить по крошечному садику, нагнулся очень низко под упавшую толстую лозу виноградника и оказался у калитки.
Ночь стояла чудная. На тебе: точно рой светящейся мошкары показывались звёзды, луна, как полоумная сомнамбула, только собиралась встать над землёй, откуда-то от реки потянуло прохладой и оглушительным рёвом лягушек. Всё это придавало южной ночи почти гоголевское вдохновение.
Я толкнул калитку и сделал два шага вперёд. Нащупав правой рукой
Я отшатнулся назад. Но кто-то, казалось, шепнул мне в самое ухо что-то из Гоголя: «Добре, хлопче!»
Одна голова пошатнулась и повернулась ко мне. Что-то затрещало в кустах, послышалось тонкое блеяние и смех – и две фигуры, мужская и женская, опрометью пробежали мимо меня.
И тут неожиданная счастливая догадка осенила меня: это розыгрыш! Молодые казаки и казачки от непобедимой любви ко всякого рода
Я подошёл к одной голове и прикоснулся к ней рукой – это была обыкновенная тыква с прорезью для глаз, ноздрей и оскалом зубов, внутри горела свечка и торчала какая-то ветошь.
Тыква от моего прикосновения наклонилась ко мне, потом от меня и свалилась за ограду, свечка выпала и упала на солому, солома занялась, из дома выскочили хозяин с хозяйкою и в два голоса закричали: «Горим!»
Собаки, будто сорвались с цепи, подняли страшный лай.
Я ретировался восвояси.