Дело явно было шито белыми нитками. Мы были в шоке. Ректор, декан и профессор, в классе которого был Иконников, хлопотали – не вышло. Приехали родственники, подсуетились – не помогли! Отец погибшей, в свою очередь, давил как 100 тысяч невидимых прессов. Дело торопились закрыть. Иконникова не стало. Спустя с полгода один из тех типов, что показывали на Иконникова, раскололся…
Прошло несколько самых трудных лет в моей жизни. Москва меня жгла и давила, зло отталкивала и влюбила в себя! Во мне, как в натянутой пружине, что-то лопнуло: я бросил ЖЭК и перебрался в Купавну. Там я работал то сторожем, то дворником, то садовником на частной даче. В свободное от работы время я много писал, рисовал.
В Москве я появлялся урывками, чтобы посмотреть какую-нибудь выставку или сходить в Пушкинский музей посмотреть Ван Гога или Гогена. С М. Арондзоном я связь не терял. Скоро в моей витиеватой судьбе стали намечаться более чёткие очертания, я влюбился: в Купавне у меня появилась невеста по имени О. (в моих записках она Алина). Она художница. Но и тут на моём горле я почувствовал словно удавку: родители Алины – люди очень набожные и не могли нас благословить с бухты-барахты.
Так время шло и уходило в песок, я смертельно устал обивать чужие углы, нервы мои были истощены, позади была сумасшедшая зима, с семейством Алины наметилось отчуждение, в голове всё отчётливей рисовались неясные перспективы. Мой внутренний голос требовал: прочь из Москвы! Был подходящий случай взять отпуск или что-то наподобие этого. И вот я на Кубани.
Я приехал в станицу С** рано утром. Солнце, непривычно большое и красное, висело над тополями. На перроне улыбался во весь рот мой приятель О. А. Мы обнялись. Он взял из рук моих чемодан и сунул его в запылённый «Москвич». На отдалении, в километрах 3-х, виднелась обнесённая пирамидальными тополями станица. «Поедем в объезд, – сказал О. А., крепче ухватясь за руль, когда мы свернули с асфальтированной дороги на просёлок, – привыкайте к кубанским чернозёмам». Я оглянулся.
За нами вился густой тучей столб пыли, как за добрым табуном коней.
Целью моей поездки на юг было не столько любопытство, присущее москвичам, а скорее боязнь обидеть моего давнего друга. Мы не один год были дружны. Он бывал у меня в Москве, правда, всякий раз приходил в уныние от её давки и толчеи. В последнем письме он писал: «Боже мой! Как можно жить в таком скопище камня, грязи, людей, машин и проч., где ни одной умной мысли не мелькает в голове, не иначе как при беге на длинную дистанцию. Как можно привыкнуть к такой гонке! Лично я сейчас лежу на широкой террасе, надо мной, как шпалера, изогнулся виноградник, перед глазами – Монтень, в ушах тихо-тихо шумит акация, как в больших неаполитанских раковинах прибой. Каково! Лежать, потягиваясь, чувствовать, как в ногах гуляет север, в головах, как подушка, – юг и никому и ничему не завидовать»…
Я в эту минуту невольно позавидовал моему О. А. Нервы мои были на пределе. Мне были необходимы перемена обстановки и отдых. И вот я на Кубани. Мне отвели чистенькую комнату. Голубые стены её непривычно рефлексировали. Полураскрытый ставень приглашал во двор, как бы говоря: «Рад-с знакомству». Я сунул чемодан под кровать и вышел в сад. Тишина стояла евангелическая. Удивительный свет отвесно падал на землю, точно сошедший со старинных икон: он дробился на тысячу кусочков между ветвей и стелился к моим ногам, как фата невесты. Мягко-мягко ступала по земле полусонь-полудрема, ничто не препятствовало движению её, разве только сочный голос иволги да отдалённое фу-гу, фу-гу горлицы. Грецкий орех с окаменелыми листьями стоял посреди двора, у основания его имелась лавочка. Я сел и задумался. «Хорошо!» – вот то единственное, что я мог бы сказать про свои ощущения. Незнакомая какая-то истома во всём теле, как снотворное, овладевала мной. «Хорошо, что есть ещё на свете такие глухонемые уголки, – подумалось мне, – где хоть на минуту можно укрыться от нашего цивилизованного балагана, как от нестерпимой жары. Здесь, наверное, даже куры, что гребутся в золе, не знают, что такое окрик человека. Славное место для отдыха – Кубань!»
Потом я остановился на мысли, что мой О. А. – хороший хозяин.
Ухоженный сад, небольшая тепличка, редкого сорта вьющиеся розы, перекинутые через палисадник, сам палисадник с росшей посередине его туей, наконец, табличка под самым фронтоном «Дом образцового содержания» – говорили сами за себя. И неудивительно, ведь он южанин.
Я немало поездил и ответственно могу сказать, что у нас, в средней части России, и здесь, в её южном конце, в слово «хозяин» вкладываются разные понятия. Но это тема для отдельного разговора.
– Ну-ка, ну-ка, где тут наш гостенешенек? – прервал мои замечания женский голос. – Явились-таки!
Передо мной стояла жена моего приятеля Анна Алексеевна, естественная, точно прирождённый румянец, улыбка растекалась по её обветренному лицу.
– Да вот, как снег на голову, – отчеканил я, как человек, спохватившийся, что он нечаянно задремал.