Иконников полностью

P. G.: Это похоже на обвинительный акт. А теперь послушайте, что Вам скажу я. Вы – неудачник. Я сначала на Таити полагал, что это я неудачник, но теперь, встретившись с Вами, я начинаю понимать, что там, на Севере, на так называемой Вашей Руси, иногда творятся такие непотребные вещи в искусстве, что лучше уж отсидеть 25-летний срок в Вашем ГУЛАГе, чем вытащить ту невезучую карту, какую Вы вытащили.

S. I.: Простите меня, Гоген. Я просто несчастен и очень болен. Я в тюрьме, и из моего заточения для меня выходов нет.

P. G.: Я не сержусь. Да, вы больны, да и я не очень здоров. Вам, наверное, скучно со мной, да и мне с вами невесело.

S. I.: Прощайте, P. G.

Р. G.: Прощайте, S. I.

S. I.: Нет, постойте, Гоген, не уходите из сна. Я Вам должен сказать вот ещё что, главное. Не взирая на мою злодейку-судьбу, на то, что я так невезуч и так болен, я должен сказать, что я Вас нежно люблю, как старшего брата. Я Вас глубоко уважаю и благодарю Вас за то, что Вы есть в мировой живописи. Иначе мне бы трудно было доказать (или показать) историческую и художественную ценность наших вещей, правду нашей родственности и повторяемости видения, которое было, есть и, наверное, будет в будущем.

P. G.: Благодарю Вас за тёплые слова. Благодарю Вас за ваше эссе «Прежде и потом» – я не предполагал, во что это может вылиться, это название моих мемуаров. Во многих, очень многих местах Вашего эссе Вы попадаете в точку! А теперь пора. Прощайте, Сергей.

S. I.: Прощайте, Поль. Мой сердечный привет братьям Ван Гогам.

P. G.: Я забыл Вам сказать, они Вам тоже кланяются.

Я не целую Музу больше в лобок, я целую её в грудь. Она иногда ко мне приходит полуобнажённой, этакой яркой, молодой, эротической девой, это сильно щекочет мне нервы, возбуждает. Мои сокамерники обращают внимание на моё возбужденное состояние во сне (они даже иногда замечают эрекцию и говорят мне о том, и по-хорошему завидуют мне). Они любят меня, они жалеют меня, как овечку, которая попала в зубы волкам.

Моё беззубое существование тут в лагере и абсолютное равнодушие к смерти их восхищают. Когда я что-то пишу, мои «братки-блатари» затихают и лишь шепчутся между собой: «Эта блядь, эта муза поэта снова даёт сосать ему грудь… курва».

Кстати, великая Муза Рублёва имела такой же круглый задок, красивую грудь и распущенные волосы. Но поскольку совратить монаха она не могла, (он держал её в крепкой узде), эта дамочка приносила краски ему вёдрами. Так же держал её в чёрном теле и Гоген. Сколько самых пёстрых и самых расплавленных на огне воображения красок перетаскала она им! Это фантастика!.. Это, наверное, для того, чтобы мне изо дня в день показывать круглый задок да дули, да таскаться с пустыми вёдрами под окнами… Это – нэдоля. Или верней, это доля художника, которая расписана на небесах. Мой теперешний цвет в живописи – курам на смех. Вот почему мои дружки – блатари абсолютно правы, когда эту Музу не пускают на порог и/или гонят взашей? и называют курвой… Аминь.

Мой цвет почил в Бозе. Моя судьба как художника пошла на закат. Когда я умру, не плачьте, друзья: оплакивать нечего. А у нас на Руси оплакивать нэдолю и вовсе не принято! Оплакивать надо исторический момент, а не талант, который угодил под лафет истории. Мой утраченный цвет в живописи – это вовсе не трагедия, это, если хотите, необходимая жертва моменту истории, в какой нам выпало жить.

(Далее текст страшно вымаран, местами заляпан чернилами, местами в крови, а местами и вовсе утрачен. Остаётся заметить, что эти записки Иконникова были сделаны на папиросной бумаге, которую, наверное, хранить легче. Имеется дата этих записок: 70-е гг., и даже указан лагерь ***).

Есть такое чудо в молитвенном правиле – Иисусова молитва. Некоторые из Оптинских старцев практиковали эту молитву. Кажется, что проще, короче, да пожалуй, и полней и нет молитвы. Но это только по неопытности так кажется. Когда же приходит опыт молитвословия, вот только тогда открывается вся сила и власть этой короткой молитвы: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Эта молитва, если войдёт в твоё сердце, то она сквозь всего тебя пройдёт, прожжёт тебя, как молния, успокоит, согреет, соединит с Господом нашим, Иисусом Христом! А какая радость, какая полнота рождается в твоём сердце, когда эта молитва, наконец, дойдёт до Господа и накрепко свяжет твоё сердце и Его Свет. Ради этой одной молитвы (если она войдёт в твоё сердце) можно претерпеть и затвор, и гонения, и темницы, и тюрьмы.

Но иногда можно так и не понять этого. На всё воля Божия: по вере и дастся.