Само уже имя Стрикленд неблагозвучно и мало подходит для художника, по-моему, этот человек не знает, с какого угла садиться за мольберт и как брать в руки палитру…
И это всё, думается, потому, что писал о нём англичанин С. Моэм, талантливый писатель, толковый знаток и любитель живописи, но не более того. Это беллетристика чистой воды, и на этом спасибо. Я думаю значение этой книги в литературном, да и художественном мире сильно преувеличено. Единственное, что мне нравится – это отдельные места (я их выписал) и название книги «Луна и грош».
Поль Гоген – это такая яркая и масштабная личность, такая редкая и непростая фигура в мире искусства, что идти за ним «след в след» или понять его основательно, даже такому писателю, как С. Моэм, было достаточно трудно.
П. Гоген ни разу не пошевелился в гробу, когда «Луна и грош» была издана. Он бы это расценил как ещё одну сплетню о нём…
Самое смешное, что Стрикленд может появиться на свет снова. И появиться на свет, и жить, например, среди… китайцев, и писать картины такими же яркими и экзотическими красками. Но тогда, как фигура художника с родственным видением он должен стать в очередь и быть пятым.
Этот великолепный эпиграф, эти слова В. Маяковского мне всякий раз приходят на ум, когда я начинаю говорить об искусстве Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена и подгоняю под них один корень –
Обычно люди на это реагируют одинаково: или сильно бранятся, или говорят, что я кощунствую и ничего не понимаю в искусстве живописи, или… что я слишком тщеславен и таким глупым образом – эссе «Прежде и потом» – хочу оставить след в искусствознании! Вот почему я перестал с людьми говорить на эту тему, особенно после того, как один искусствовед из реставрационных мастерских им. И. Э. Грабаря на меня просто набросился с кулаками и едва не побил, назвав меня недоучкой, выскочкой и ещё каким-то нехорошим словом, наверное, «редиской», которая выросла на грядках искусствоведения корешками вверх…
Скучно на этом свете, господа изографы, эстетики, художественные критики, знатоки русской иконы и вообще живописи. Вы слепы, даже не подозревая о том.
Когда в споре об истине меня совсем припирают к стенке, когда, особенно отцы Церкви, меня готовы побить камнями, как кощунника, клеветника и обманщика, когда мне говорят, что никогда, никогда в России, в нашем православном сознании не будут на одну доску поставлены великое религиозное искусство Рублёва и диковинное языческое искусство Гогена (об этом, об их родственности видения даже грех у нас думать, не то, что публично высказываться). Я обыкновенно улыбаюсь и мило так, без злобы говорю: «Хорошо, я сдаюсь. Но не вам, людям Церкви, которые в силу разных причин пока слепы. Я сдаюсь Высшим силам, что над нами. Пусть Господь Бог, наш Иисус, судит меня: если я не прав, я готов отправиться сразу на самую раскалённую сковородку к чертям… Пусть там поджарят меня как следует! Но ведь не отправят: потому что Бог милостив, Он видит меня, знает меня. Он видит все мои потуги донести людям истину и… не даёт мне это сделать. Потому, что главный козырь в этом споре – это
Впрочем, тогда я, наверное, буду писать только одни иконы и никогда, никогда не ставить своего имени на них. Слава Богу за всё, даже за ту правду, которую мне пока донести нельзя. Бог дал, бог взял. И Бог нам даст, снова, если Его будет такое решение.
Слава Богу за всё!
Один из моих любимых художников Э. Дега. Я люблю его цвет, вкус и твёрдый рисунок. Я люблю его жизнь, его утончённый сарказм, эстетику и остроты – он их оставил массу. Это один из немногих художников, который очень высоко ставил искусство П. Гогена и собирал его картины. Поль Гоген тоже очень высоко отзывался о нём. Эти два великих французских художника прожили совершенно разную жизнь: один был признан и обласкан публикой, другой был горд, нищ, не признан и почти изгнан из Европы. Но конец у них был почти одинаков: полное расстройство здоровья, безденежье и равнодушие публики. «Я очень плохо организовал свою жизнь на этой земле», – говорил Дега в старости, ослепнув и оставшись в совершенном одиночестве. То же самое говорил и П. Гоген в Полинезии, сочиняя свои мемуары «Прежде и потом», название которых я позаимствовал для своего теоретического эссе.