Иконников полностью

Я пишу правду: злую, мрачную, матерную и не простую, как всякая жестокая правда на Руси! Что делать, я совсем небольшой русский художник, который тянет свой срок в местах не столь отдалённых. Я лишён возможности писать красками, поэтому пишу остро заточенным карандашом, похожим скорее на перо. Слово «перо» здесь, в «Печорлагере» означает вовсе не тот предмет, которым пишут слащавые повести, перо – это острое лезвие, на которое вас могут в любой момент посадить! Глупо это здесь объяснять, глупо этого желать, но ещё глупей об этом рассказывать, когда вам от этого уже не смешно и совсем не страшно…

Моя жизнь по трезвому размышлению кончена: разумеется, жизнь как художника. Теперь я часто размышляю о доле или о недоле русского поэта или художника в наши времена СССР. Проще всего мне было бы и вовсе не писать, а сдохнуть здесь среди комиков, как муха. Но я об этом пишу и вовсе не потому, что моя муза-капризница всё ещё приходит ко мне, щекочет мне нервы и делает вид, что мы с ней ещё на многое способны. Но это не так: я давно уже понял, что моё видение и моя муза не тому достались. Но моя муза ходит ко мне и как надоедливая проститутка даёт иногда целовать себя в грудь. Глупо. Сказать откровенно, моя муза – потаскушка и порядочная блядь, она даст любому прыщавому курсисту, но не мне.

Моя муза – действительно капризная дамочка (мои домочадцы, т. е. сокамерники, иногда подтрунивают над ней и говорят: «Муза из профсоюза»).

И я очень даже часто с удовольствием подшучиваю над собой. Что делать, всё моё неказистое творчество оказалось в заложниках у этой дамочки… Я бы с удовольствием иногда плюнул ей в лицо, я бы дал даже себя убить на дуэли, если бы на меня отыскался какой-нибудь Дантес… Но я не Пушкин, а пачкать об меня руки никто не станет. Увы, я вновь и вновь остаюсь один на один с моей капризницей-музой и изменницей, которая плевать хотела на всё моё творчество, как и я с удовольствием иногда плюю на её появление в моей келии, т. е. в тюрьме (я окончательно и бесповоротно потерял цвет в живописи – какое уж тут творчество…).

Вот, что значит «не в коня корм», вот, что значит «на роду тебе написана твоя нэдоля», как говорят у нас на Кубани.

От нечего делать я иногда сочиняю стихи, потом из них делаю «голубей мира» и пускаю по лагерю. А иногда среди дня погружаюсь в сладкие грёзы или сны, в которых мне является один и тот же художник, которого по-настоящему любили Музы и больше, пожалуй, не любил никто. Вы, конечно, догадались, кто этот художник, как его имя, чем он был славен, чем знаменит и как он закончил. Некоторые неудовлетворённые художники его называли «везунчиком», но только не я. Я его просто называю гениальным художником, поэтом и любимчиком Муз. Но иногда и я спотыкаюсь, точно поскользнувшись на блевотине. Это нервы. Мои сокамерники иногда смеются надо мной, когда я им говорю, чтобы они мне не мешали, потому, что теперь я в Южных морях, на Таити и мой собеседник – Поль Гоген.

S. I.: Дорогой Поль, надеюсь Вы ещё не устали от меня и от моих визитов к Вам на Таити?

P. G.: Если честно, немного устал. Мне по душе теперь больше покой, а не ваши концепции, которые, по-моему, иногда притянуты за уши…

S. I.: Видите ли, я не претендую на исключительность своей личности, как Вы. Моя судьба как теоретика искусств и художника – говно. Но я требую, чтобы то, что я говорю, иногда слушали.

P. G.: Ван Гог тоже любил это требовать от других. Хотя сам, будучи больным человеком, слышал только себя.

S. I.: Кстати, о Ван Гоге. Вот кто совсем не поэт. Но у него жизнь и судьба круче, чем у поэта! Его целеустремлённость и его жизнь-нескладёха потрясают! А как жестока к нему судьба… да и Вы, Поль Гоген, по-моему, к нему были слишком жестоки. Теперь о Вас и об Арле говорят на каждом шагу. Да, кстати, Гоген, а знаете ли Вы, что мы с Винсентом затеяли переписку?

P. G.: И он Вам отвечает?

S. I.: Отвечает, да ещё как! Он большой любитель эпистолярного жанра. Правда, эти письма пока у меня в голове…

P. G.: Понятно: это фантазии.

S. I.: Так вот, о Ван Гоге. Честно сказать, Винсент Ван Гог более близок и понятен публике, чем Вы, дорогой Гоген, так говорят все. Он более человечен, более честен и чист, «золотое сердце», как однажды выразились Вы. Да, пожалуй, и я так думаю. Ван Гог и его творчество находят в мире больший отзыв, чем Ваше, Гоген.

И я думаю, это потому, что уж слишком легко Вам всё давалось в плане творчества. Где Ваша упорная учёба в начале пути? Где Ваши ранние копии, или штудии, где работа на износ, где рисунки до дыр с гипсов, например в Академии в Антверпене, или работа с натурщиками? Вам всё далось сразу, как будто шутя… Многие молодые художники Вас просто называли везунчиком и выскочкой. Никто не знает, как бы Вы рисовали без колоссальных усилий вашей Музы-волшебницы! Вы просто вторглись в мировое пространство живописи, как беззаконная комета! Вы просто взяли кошки и полезли наверх, Вы – обалдуй и узколобый дикарь, Вы…