— Мы не сможем быть по-настоящему близки, если не будем знать друг о друге самого важного. Ты же сам меня учил этому. Доверяться близким.
— Я не могу говорить об этом, — повторяет он. — То, что случилось... к нам это ни как не относится.
— Разве ты не хочешь поделиться со мной? После всего, что было между нами. После того, как я рассказала тебе все о себе. Тебе единственному, — когда он не отвечает, я пячусь спиной в сторону двери, пока еще не готовая отвернуться от него полностью. — Я ухожу. Ты не готов открыться мне.
— Дело в другом. С тобой сделали что-то плохое. А я… я сам сделал что-то ужасное. Если я расскажу, ты возненавидишь меня, — на его глазах выступают слезы.
— Этого никогда не случится, — уверяю его. Он молчит. Лишь умоляюще смотрит на меня. — Илья, ничего не получится. Так нет.
Когда я стою уже у самой двери, его, наполненный болью крик, останавливает меня, пронзая сердце и сбивая с ног.
— Я убил ребенка.
Мне приходится выставить обе руки вперед, ища опору у стены. Наверное, это была трагическая случайность. Он не мог. Не стал бы. Уже через секунду я понимаю, что это была не случайность, когда он добавляет мертвым голосом.
— Один целенаправленный, меткий выстрел. Прямо в голову.
Мне не послышалось. Не послышалось. Он действительно все это сказал только что. Все вокруг исчезает. Сейчас существуют только белая стена прямо перед моими глазами и его голос, в котором столько отчаяния, когда он продолжает.
— Ника. Я все расскажу. Только не уходи, прошу.
Мне страшно обернуться, но я ведь сама так долго ждала этого. Чтобы он открылся мне. Я должна сосредоточиться на этом, и на том, что ему должно быть, сейчас гораздо тяжелее, чем мне. Так что я заставляю себя медленно повернуться, прислоняясь спиной к стене.
— Сначала присядь, — он умоляюще смотрит на меня.
Почти не видя от пелены слез, упавшей на глаза, я возвращаюсь к кровати и чувствую, как Илья усаживает меня, сам опускаясь передо мной на колени. И тогда он начинает рассказывать.
— В одной из миссий на Ближнем Востоке мы базировались в маленькой деревне. Некоторые жители относились к нам с опаской и недоверием, другие дружелюбно. Но открытой неприязни никто к нам не выказывал, — он делает паузу и переводит дыхание. — Мы покупали у местных свежий хлеб и их традиционные лепешки, подбрасывали детям наш сухпаек.
Он кладет ладони на матрас по обе стороны от меня и отводит взгляд в сторону, прежде чем продолжить.
— Разведка доложила, что среди жителей могут быть сторонники террористов. Но мы долго не могли вычислить, кто. Оказалось, это была семья булочника. Однажды утром мы с моим напарником засекли, как пекарь поправляет своей дочери пояс смертника под широким платьем, дает в руки корзину со свежеиспеченными лепешками и отправляет ее к нашим парням. Она ни у кого не вызвала бы подозрений.
— Что было дальше? — спрашиваю, когда Илья замолкает на долгую минуту.
— Ей было от силы пятнадцать. Совсем еще ребенок. Ее отец… он поцеловал ее в лоб. Сделал орудием убийства и поцеловал в лоб, прежде чем отправить на верную смерть. Я понимал, что должен сделать то, что нужно сделать. Но я просто не мог. А напарник все шептал и шептал мне в наушник «Чего ты медлишь. Стреляй!», «Ты никогда не простишь себе, если не сделаешь этого». Но я знал, что никогда не прощу себе, если сделаю, — Илья переводит на меня наполненный болью взгляд. — У меня не было выбора, — шепчет он. — Это был легкий выстрел. Чистый. Но не для моей души. Я должен был пожертвовать одним, чтобы…
— Чтобы спасти многих.
— Откуда ты знаешь? Это моя фраза.
— Я слышала в хижине. Ты бормотал ее во сне, — обхватываю его голову двумя руками, не давая возможности отвернуться от меня. — Илья, ты понимаешь? Пожертвовать одним, чтобы спасти остальных.
— Я так и сказал. Мне пришлось пожертвовать девушкой.
— Нет. Я имею в виду другое. Неужели, ты не видишь? Я говорю не о девушке. Она была обречена в любом случае. В ту же минуту, как на нее надели взрывчатку, ее судьба была решена. Ведь так и работает этот пояс? Да? — наклоняюсь ближе к нему. Мой голос дрожит от переполняющих меня эмоций. — Эта фраза о тебе, Илья. Пожертвовать одним. Это про тебя. Ты пожертвовал собой. Своей душой, своим разумом, сделав этот выстрел, чтобы спасти своих товарищей. Спасти многих. Ты герой.
— Никакой я не герой, — хрипит он.
— Ты не должен винить себя. Тебе просто не за что винить себя.
— Это еще не все, в чем я должен признаться, — он кладет свои ладони на мои. — После того, что я сделал…
— После того, как спас других, — перебиваю его.
— После того, что сделал, — настаивает он. — и что видел, я не имею права приводить в этот мир невинное дитя. В мир, где кто-то вроде меня может лишить его жизни. Я просто не могу.
— Ох, Илья…
— А что будет, когда ты захочешь родить ребенка?
— Я еще не думала о детях. Ну, правда, Илья…
— Я не хочу разрушить твою жизнь.
