Р а и с а. Вот почему я и говорю: иди в дирекцию. Сам иди, не жди, чтобы тебя вызвали. Иди и расскажи.
И л ь я. Нет! Я не могу… Я не могу пойти и рассказать это.
Р а и с а. А сделать это ты смог?! Нет, ты пойдешь!
И л ь я (снова со злостью). Иначе ты побежишь и расскажешь?
Р а и с а (сквозь слезы). Да! Побегу! И расскажу! Я уже рассказала.
И л ь я. Что?.. Кому?!
Р а и с а. Анюте. А она — Комаровскому. А он…
И л ь я. Уйди… Уйди от меня.
Р а и с а. Я хотела как лучше, Илюша.
И л ь я. Уйди!..
Входит А н ю т а, стремительная, радостно-возбужденная, уверенная в себе, в своих словах и поступках.
А н ю т а. Илюша, родной! Здравствуй… Тебе, наверное, наговорили обо мне больше, чем надо. Не верь. Я по-прежнему в общежитии и вот здесь… с тобой.
Раиса что-то хотела сказать, но промолчала и ушла.
И л ь я. Что?.. Что ты сказала?
А н ю т а. Я здесь, с тобой, у нас все по-прежнему.
И л ь я. К сожалению, кажется, нет… не все.
А н ю т а. Все, Илюша, все. Только послушай… (Тащит Илью к скамье, садится и усаживает его рядом с собой.) Возьми себя в руки, наберись выдержки и… не признавайся ни в чем. Пусть Елин скажет, что не ты, а он нашел фотоаппарат в парке и что он не знал, чей это фотоаппарат, кому его отдавать… Комаровский, я знаю, будет рвать и метать. А мы скажем, что это он из-за меня на тебя нападает. А внутренние переживания, угрызения совести и прочие такие вещи сейчас отбрось. В конце концов, ты не сделал ничего особенного… Если хочешь знать, ты даже совершил благородный поступок — хотел помочь товарищу! Я горжусь тобой, слышишь?.. Подожди меня здесь. Я сейчас. Зайду посмотрю только, нет ли писем. (Оглядывается, целует его и уходит.)
А в т о р. Я не уверен, понял ли Илья, что приходила Анюта, говорила с ним, целовала его…
Голоса: «Ковригину и Шатилова к директору!.. Ковригину и Шатилова к директору!..»
Илья слышит свою фамилию, вздрагивает, поднимается и уходит.
Свет гаснет.
А в т о р. Судя по всему, Раису и Илью зовут к директору института не зря. Значит, доцент Комаровский уже позвонил, а может быть, и пришел к нему, во всяком случае, сделал свое дело… Отправимся к директору и мы?.. Сколько на свете разных директоров, столько же, наверное, и директорских кабинетов. Поэтому не будем удивляться, если в этом кабинете что-нибудь не так, как мы с вами заранее себе представили. Основное-то налицо: и письменный стол, и кресла перед ним, и мягкий диван у одной из стен. Заметим только такую деталь: у окна стоит еще один стол, поменьше. На этом столе чертежная доска с пришпиленным к ней ватманом, рейсшина и другие чертежные принадлежности. Как мы и предполагали, К о м а р о в с к и й уже здесь и уже успел «настропалить» своего собеседника — П а в л а П е т р о в и ч а С у х а р е в а.
С у х а р е в (злится, хватает со стола и бросает обратно ручку, книги, пресс-папье). Не верю. Не могу и не хочу. Отказываюсь верить! Потому что, если это случится, если я поверю, я его… я его вышвырну вон. Как шкодливого щенка! И не просто вышвырну, а отдам под суд, упеку в тюрьму! И сам уйду. Уйду на пенсию. На пенсию, раз уже не справляюсь, никуда не годен, дожил до такого позора, что мои студенты… жульничеством занимаются.
К о м а р о в с к и й. Павел Петрович, ну что вы, право… Если бы я знал, что вы примете это так близко к сердцу, я еще, пожалуй, подумал бы, стоит ли вам об этом говорить.
С у х а р е в. Чепуха! Вы поступили совершенно правильно. Это надо пресекать. Решительно пресекать в самом зародыше. Рвать с корнем!
Входит с е к р е т а р ш а.
С е к р е т а р ш а. Павел Петрович, извините…
С у х а р е в. В чем дело? Я не звонил вам!
С е к р е т а р ш а. Вы просили найти личное дело студента третьего курса механического факультета…
