Не хватает нескольких фотографий, которые следовало бы поместить рядом с фотографией вооруженного пневматическим ружьем бесстрашного Базанова-мальчика. Да и эта не вполне верно передает характер будущего профессора, научного светила. На самом деле страх хорошо был знаком ему. До двенадцати лет Базанов не мог оставаться один в пустой квартире или в темной комнате, мучительно боялся потерять родителей, а также быть изгнанным из школы за неуспеваемость. Учился средне и через силу. Он сам говорил: его способности, темперамент, умственные и физические силы были придавлены, приглушены, словно кто-то установил в нем ограничитель жизни, скорости и энергии, посадил в клетку, запер на замок. Он отчаянно зубрил, из последних сил тянул лямку, но приобретаемые знания не становились е г о знаниями. До базановского сознания доносился лишь слабый, отдаленный, беспорядочный шум, и мало что застревало в ячейках настороженно-возбужденной памяти, отторгающей все инородное. Титанические усилия не соответствовали скромным результатам. Вызванный к доске, он терялся, робел, выглядел нелепым и безнадежно смешным.
Он всегда жил на грани страха, что когда-нибудь не выдержит, сорвется, его выгонят, отправят работать на завод, и вся жизнь пройдет у отчаянно визжащего станка — точно такого, какой стоял в школьном подвале и назывался ДИП-200. На этом старом, списанном станке работали мальчики во время уроков труда.
В детстве он часто видел во сне маленького, суетливого человека с лисьим лицом, сидящего на причале и длинным шестом отталкивающего лодку, на которой он, Витя Базанов, пытался пристать к берегу. Стоило гребцу, смирившись с судьбой, дать течению унести лодку на достаточное расстояние, как человек превращался в безобидного дачника с удочкой. Но попытка вернуться всякий раз превращала мирного дачника в жестокого, безжалостного монстра.
Мальчик Базанов учился в восьмом или девятом классе (время, к которому относится фотография с духовым ружьем), когда человек на причале исчез из его снов, проворно изрубив перед тем свой шест маленьким, острым топориком. Так же вдруг, неожиданно для родителей, учителей и самого себя, Базанов стал одним из первых учеников. Он больше не любил Верочку. В душе все сгорело, и даже для печали не осталось места. Тем временем младший брат Володя, не ведая тревог и сомнений, успешно заканчивал третий класс.
Впрочем, успехи Виктора не были безусловными и всеобъемлющими. Он без труда, оригинально, по-своему решал сложные задачи, но застревал на самых простых вещах. С годами становилось все более очевидным, что п р о с т о е дается Базанову труднее, чем сложное. Это обстоятельство настораживало, сбивало с толку учителей.
В один из весенних дней бурного празднования докторской защиты мы, помнится, отправились с Виктором в магазин, оставив полон дом гостей.
— Алик, — сказал он по дороге, взяв меня за руку. — Это моя школа.
Стоя у школьной ограды, сильный, уверенный в себе, благополучный Базанов, видимо, только для того и напрягал память, чтобы вернуть робкое ощущение неустойчивого мальчишества, которое когда-то безраздельно владело им, всю остроту школьных запахов снега, асфальта, оттаивающей земли. У него был такой вид, будто он силился застегнуть на последнюю дырку тугой ремешок ранца. Потом снял очки и смиренно уставился неподвижным взглядом в стену школьного здания, точно надеясь, что в одно мгновение прояснится и сделается предельно контрастным мир близорукого человека.
Принялся вдруг рассказывать, как вместе с другими работал в этом школьном саду на уроках ботаники, таскал на носилках землю к стене, где между окнами первого этажа осколком кирпича было нацарапано слово «дурак». Возле д у р а к а землю просеивали через сетку, отделяли от камней и вновь разносили по участку.
Отвечавшая за полезные насаждения учительница ботаники была женой старого учителя физики Георгия Семеновича, или просто Жоры, который отправлял в сад нескольких учеников с каждого своего урока, точно посылал цветы молодой супруге, а сам высовывался из окна четвертого этажа, дабы лишний раз полюбоваться ею, побыть с нею вместе под предлогом проверки того, не намерены ли посланные им цветы увильнуть от работы.
Жора, — рассказывал Базанов, — мог провисеть в окне добрую треть урока, демонстрируя классу всегда развязанные тесемки белья из-под задравшейся брючины. Стоявшему в это время у доски так же трудно было удержаться от того, чтобы не начать строить рожи, как и заметить в о з в р а щ е н и е Жоры. Захлебывающийся от двойного комического эффекта класс возвещал несчастному его судьбу.
— Ну что? — хрипел Жора. — Садись, пара.
