Жора слыл богом. Он легко ставил п а р ы одним, пятерки другим, то и другое третьим, тогда как годовые четверки почти гарантировали получение отличных оценок на институтских вступительных экзаменах по физике. О Жоре ходили легенды, — говорил Базанов и тут же признавался, что от школьных уроков физики в памяти остались лишь болтающиеся тесемки белья учителя и дружный смех класса. Бог был старым, неряшливым человеком, возможно, последним из богов, пожелавших жить на земле и подвизаться на учительском поприще. Учительницы химии Базанов не помнил. Даже имени.
— Вон, — сквозь прутья ограды тянул руку Базанов. — Там был д у р а к.
Потом начались странные институтские годы, в чем-то сходные с годами школьного прозябания. Он снова завидовал тем, кто на лету схватывал смысл и содержание лекций, для кого успех сдачи зачетов, коллоквиумов и экзаменов находился в прямой зависимости от добросовестности посещения занятий. Как он сам потом говорил, будто в горле у него застрял кусок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. В одиночку, отчаянно боролся студент Базанов за жизнь, не веря, что кто-либо способен ему помочь.
Тем временем в группе, куда был зачислен Базанов, под руководством студента Январева и еще нескольких активистов стала налаживаться общественная жизнь. Одно из первых своих собраний студенты посвятили «проработке» Базанова, обнаружив в его поведении некое опасное сходство с поведением знакомых со школьной скамьи, скорее отрицательных, чем положительных, литературных героев. Печоринский индивидуализм, онегинское высокомерие и чайльдгарольдова печаль были осуждены в нем как несостоятельная в наши дни попытка «изобразить из себя гения». Именно такую формулировку сохранил протокол.
Следовательно, первыми, кто увидел Базанова н а с к в о з ь, оказались студенты, единодушно посоветовавшие товарищу пересмотреть неправильное, недостойное поведение. Вторым был институтский преподаватель, доцент кафедры физики, маленький, артистического склада человек по фамилии Пичугин. Глядя прямо в глаза приготовившемуся отвечать студенту, он заявил, что не станет экзаменовать его, дабы не тратить попусту время, а сразу поставит «отлично», поскольку студент Базанов, которого он, доцент Пичугин, видит насквозь, будто это не студент вовсе, но тонкое, прозрачное стеклышко, талантлив и трудолюбив, и этих двух качеств, по его, доцента Пичугина, мнению, вполне достаточно, чтобы молодой человек оправдал самые оптимистические прогнозы.
Под пристальным взглядом пророка студент Базанов решительно проглотил застрявший ком и почувствовал, как птица выпорхнула у него из груди. То сладкое, томительное мгновение вобрало в себя нечто жуткое, колдовское, необъяснимое.
Впрочем, упомянутого доцента Базанов встретил только на третьем курсе, а до того его безрадостные дни протекали в чертежных кабинетах, наполненных монотонным верещанием ламп мертвого света, в кисло пахнущих химических и наэлектризованных физических лабораториях. Каторга зачетов, экзаменов и коллоквиумов казалась ему пожизненной, безысходной. Его сознание было порабощено тысячью скучных значков, написанных и бесследно стертых с поцарапанных досок.
Встреча с Пичугиным совпала по времени с загадочным процессом, который сам Базанов однажды определил как «прорыв из небытия в бытие», — выражение, использованное в связи с удачными испытаниями очистительной установки, сконструированной Игорем Рыбочкиным. Он вдруг снова, как некогда в школе, вырвался вперед и быстро набрал высоту. Все трудности, горести, неподъемная тяжесть знаний вновь оказались преодолены. «Базанов-отличник», «Базанов-свой-парень» и, наконец, «Базанов-талант», — в таких не запротоколированных на этот раз формулировках выразилось общестуденческое признание его заслуг. Что касается наиболее активного общественника — студента Январева, то он во всех отчетных докладах непосредственно соотносил успехи, достигнутые студентом Базановым, с той большой разъяснительной и воспитательной работой, которую с самого начала проводил заботливый студенческий коллектив.
Впоследствии начальник отдела Январев выскажется даже в том духе, что не только «Базанов-свой-парень», но и Базанов-ученый был воспитан и взлелеян исключительно студенческим коллективом, возглавляемым на общественных началах лично им, студентом-общественником Январевым.
«Прорыв из небытия в бытие» сопровождался как бы изменением угла зрения студента Базанова, а также связанным с этим — изменением видимых пропорций всего окружающего. Так, некогда казавшаяся значительной фигура Январева оказалась вполне рядовой и даже мелковатой в сравнении с фигурами нескольких молчунов-акселератов, не только не принимавших участия в осуждении новоявленного «гения», но и теперь, в пору «прорыва», ни разу не высказавших суетливой готовности восторженно приветствовать нового лидера.
