— Дай сюда, я сказал! — Похолодевшими пальцами сжимаю телефон и открываю последнее снятое видео. Пустынный двор, освещенный единственным фонарем, и пока — не души. А потом появляется Фостер и крутит головой, выискивая кого-то. Беги, хочется заорать мне, черт возьми, Кэт, беги оттуда немедленно!
Само собой, не ору, потому что это бессмысленно, а к ней подходят сразу трое, и, не говоря ни слова, бьют по голове. Она тут же отскакивает, пытается ударить в ответ, но её хватают под локти и зажимают ладонью рот. Их уже пятеро, и они обрушивают удары на девушку один за другим.
Кэтрин падает, и её просто пинают ногами — ребра, голова. Кажется, она теряет сознание, и я облегченно выдыхаю. Но ровно до того момента, пока её с силой не бьют по щекам, возвращая в реальность. А потом издевательски смеются и бьют снова. Господи. Ты все это время была в сознании.
Она пытается подняться, кашляет кровью, и её пинают ногой по животу. Не понимаю, почему до сих пор это смотрю. Просто не могу отвести помертвевшего взгляда от того, как её раз за разом бьют и не дают отключаться. Делают разрез на животе и издевательски смеются в лицо. Снова пинают по ребрам. Она плачет от боли, кажется, пытается кричать, но ей снова зажимают ладонью рот.
А потом Патрик выхватывает у меня телефон.
— Хватит. Смотрю в одну точку и пока просто пытаюсь дышать. Получается так себе. — Потому я и удивился, что она вообще в сознании.
— Поезжай к Ветте, — хрипло говорю я. — И все расскажи.
Он, к счастью, не пытается спорить.
— Доберешься до дома? — Машинально киваю, а, оказавшись в машине, скрещиваю руки на руле и упираюсь в них лбом.
Кэт… Я не знал. Не думал, что — так. Сердце колотится через раз, и в груди больно почти физически, но мне плевать. Выруливаю на оживленный проспект и очень сильно стараюсь сосредоточиться на машинах. На полпути сворачиваю к магазину.
Она хотела чай с печеньем.
Как добираюсь до подъезда, уже не помню. Знаю только одно — мне необходимо как можно скорее её увидеть. Может быть, после этого проклятая боль в груди если не отпустит, то хотя бы станет чуточку меньше.
Она выбегает навстречу и уже наверняка собирается завалить сотней вопросов, но этого сделать я не даю — сгребаю в охапку, притягиваю к себе и обнимаю что есть сил.
Кэтрин сдавленно охает, но мне плевать.
— Что случилось? — тихо спрашивает.
— Заткнись, Фостер, — обнимаю еще сильнее, хотя это, кажется, уже невозможно. — Просто помолчи.
Она послушно затихает, и вот теперь обнимает в ответ. Осторожно, почти бережно.
— Рони, тебя трясет, — шепчет она.
— Пройдет, — также тихо отвечаю я.
Теплая, почти горячая, а сердце бьется заполошно. Только теперь понимаю, что ни за кого так сильно не боялся.
К горлу подступает ком. Хочу спросить — как она вообще согласилась остаться одна ещё тогда, после того, что было? Как может теперь доверять хоть кому-то? Как умудряется улыбаться, пусть даже и через раз? Ничего не спрашиваю. Голоса нет. А она зарывается носом в воротник моего пальто и глубоко, длинно, вдыхает. А потом обнимает сильнее, почти также крепко, как я её.
Кэтрин…
Хочу отстраниться, но она не дает. Хочу оттолкнуть её, но не могу сам.
— Я… — шепчет она.
И касается носом щеки. Ведет линию от челюсти к уху. Вцепляется ладонью в плечо.
—Что ты делаешь? — выходит хрипло и очень тихо.
— А ты? — она не прекращает своего занятия, и я только теперь понимаю, что уже глажу девушку по спине, а второй рукой притягиваю за затылок. Господи. Её губы мягкие, чуть обветренные. Прижимаюсь к ним едва заметным касанием, и они, дрогнув, раскрываются навстречу. Перехватывают мои, приглашают, откровенно зовут, и я сдаюсь, посылая к чертям все свои мысли и принципы. Плевать. Потому что с ней так хорошо.
Кэтрин Фостер.
Запах хвойного леса повсюду. У меня кружится голова, и, кажется, подгибаются ноги, но сильные руки обхватывают поперек талии, не давая упасть.
А потом губы раздвигает горячий язык. Господи. Он неторопливо исследует мой рот, касается, ласкает, сводит с ума.
А руки уже под футболкой, оглаживают бока, сжимают, ласкают — откуда он узнал? — чувствительное место на спине, скользят по каждому позвонку. А. День рожденье. Запомнил гад.
Только теперь понимаю, что он до сих пор в пальто. Хорошо, что оно расстегнуто. Спускаю с плеч толстую ткань, и горячие прикосновения тут же исчезают.
Возмущенно всхлипываю в поцелуй, и до меня не сразу доходит, что ему нужно выпутаться из рукавов. Быстрее, ну же… Наконец-то!
Поспешно притягиваю к себе и тащу вверх рубашку. Поцелуй становится еще жарче, и я не успеваю опомниться, как губы оказываются уже на моей шее.
Не могу сдержаться — вскрикиваю от удовольствия, и жаркие прикосновения тут же прекращаются.
— Все хорошо? — Дыхание сбитое, а глаза хоть и совершенно сумасшедшие, смотрят с беспокойством.
— Да… идиот, ещё спрашивает…
Кожей чувствую его улыбку, а потом не могу сдержать стон, потому что это горячо, и жарко, и так хорошо — в тысячу, в миллион раз лучше, чем с кем-либо другим.
— Кэтрин…
Коротко, рвано, на выдохе.
Кэтрин Фостер.
