Зайдя в кабинет, наблюдаю дивную картину — всю поверхность дивана занимает мой ноутбук. Точнее, то, что от него осталось.
— Фостер, — озадаченно тяну я. — Вообще предполагалось, что в командировке он мне понадобится.
Голубые глаза радостно вспыхивают при моем появлении:
— Полчаса, и он как новый.
На всякий случай в и без того плотное расписание пытаюсь впихнуть пункт «найти новый компьютер» и качаю головой:
— Паспорт с собой?
— Да. Возьми в куртке. Там же где-то значок мой завалялся, — будто невзначай бросила Фостер
Поднимаю бровь. А потом до меня доходит.
— Твою мать…
— Тебя спасает, что тогда я сама пыталась на тебя что-то накопать.
— Не получилось, — всплывают слова брошенные Мёрфи.
— Будешь должен, — бурчит она, и я ничего не могу с собой поделать, целую в самый уголок губ, неторопливыми касаниями прослеживаю линию челюсти, поднимаюсь к скуле.
— Согласен, — совсем тихо выдыхаю и утыкаюсь носом куда-то в висок. Глажу большим пальцем мягкую щеку и заставляю себя отстраниться.
— Твоё задание на сегодня — презентация.
— Какая презентация?
— Для конференции, Фостер. Все, что нужно, чуть позже скинет рыжая. Справишься?
Пожимает плечами, трёт переносицу, уже наизусть знаю все привычки.
— Наверное. Вот только я ж ничего не понимаю в этой твоей… хирургии.
— Помогу. Самолет в семь вечера. Разбирала свои сумки?
— Нет. Когда?
— Ну и замечательно.
— Мне всё равно кажется, что ты что-то недоговариваешь, — видит же насквозь чертовка.
Притягиваю за затылок и целую коротко, жестко, почти грубо.
— Выбрасывай.
— Хорошо… — шепчет она, тянется к губам, но времени, и в самом деле, нет.
— Заканчивай с ноутбуком. Разбирайся с Хардмонами и сопляком. Я разгребу здесь все дела и будем выдвигаться.
— Будет сделано, — кивает она и все-таки целует. Плюю на все, прижимаю к дивану её ладони и думаю, что три минуты погоды не сделают.
Ну ладно, пять…
Что значит быть Бекером.
Аарон Деймон.
Если кому-то вздумается спросить, как началась и протекала моя жизнь, в ответ он получит короткое и емкое — «дерьмово». И то в случае, если я вообще решусь отвечать.
Мать зарабатывала на жизнь старым, как мир способом, и всякий раз, когда я спрашивал:
— а кто из них мой отец? — горячо уверяла, что он был честным и порядочным человеком. Я не верил. Потом злился. Потом стало все равно — ровно настолько, насколько все равно может быть выросшему в борделе шестилетке.
А потом она умерла. Я не плакал — к слезам мама не приучила. В тот момент больше всего волновало, а кто же, собственно, меня теперь будет кормить. И очень скоро оказался в детском доме, который запомнился сосущим чувством голода, холодом, молитвами два раза в день и строгими взглядами воспитателей.
Я привык. Люди ко всему привыкают, а дети — особенно.
День, когда меня привели к директору приюта, отчетливо помню до сих пор. И то, насколько высокой показалась фигура незнакомца в очках с квадратной оправой — тоже.
— А чего такой мелкий? — шершавые пальцы потянули подбородок вверх, и на меня в упор уставились цепкие глаза.
Директриса поджала губы:
— Аарон, это твой…
Взгляд незнакомца полыхнул яростью.
— Аарон?! Кто его так назвал?!
Как исказилось ее лицо, тоже помню очень отчетливо.
— Полагаю, его мать, мистер Бекер. Аарон, Максвелл Бекер — твой дядя. — наконец закончила директриса.
— Идем, Рон.
Так мы и познакомились.
***
— Почему Рон? — я спросил сразу, как мы оказались в машине.
Безумно дорогой и роскошной — по моим меркам — машине.
— Мать должна была назвать тебя так.
Помню, как фыркнул тогда, и заявил, что я — Аарон. И это целиком и полностью меня устраивает. Впрочем, тяжелая дядина рука довольно быстро приучила не спорить.
Но не отказываться от своего мнения. В Лондон он увез меня еще через три недели. Устроил в школу, иногда следил за успеваемостью, но на этом и все.
Не спрашивал, как я обжился на новом месте, ему было плевать, завел ли я друзей, и в комнату для того, чтобы поболтать перед сном, дядя тоже никогда не заглядывал. Требовал он взамен не так уж и много — чистоты в доме, которую я, после приюта и борделя, наводил с особым удовольствием.
А еще он пил только чай, и пребывал в совершенной уверенности, что и остальные должны любить его в той же мере. Я не спрашивал, чем Максвелл занимается. Не интересовался, где работает.
Сидеть в своей комнате и пересекаться с новоиспеченным родственником как можно реже очень скоро вошло в привычку. Иногда он пропадал по ночам, и это становилось любимым временем — дом был целиком в моем распоряжении.
Как-то мы ухитрялись существовать. Не слишком нужный ему племянник и странноватый для него дядюшка. Первые подозрения зародились через полгода.
Бекер вернулся под утро в отвратительном настроении, буркнул что-то вроде:
— Сделай чай, сопляк, — и скрылся в своей спальне. О темном пятне, расползавшемся по рукаву его пиджака, я ничего не спросил. А в школе с ужасом узнал, что родителей Мередит, белокурой и вечно придирчивой одноклассницы, зверски убили сегодня ночью.
