Им. Генеральной Линии полностью

Сафронов. С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий, понимаешь что?

Настя. Да. Это значит плохих людей всех убивать, а то хороших очень мало.

Сафронов (обрадовано). Ты вполне классовое поколение, ты с четкостью сознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток. Это монархизму люди без разбору требовались для войны, а нам только один класс дорог, да мы и свой класс будем скоро чистить от несознательного элемента.

Настя. От сволочи. Тогда будут только самые-самые главные люди! Моя мама себя тоже сволочью называла, что жила, а теперь умерла и хорошая стала, правда ведь?

Вощев. Правда.

Девочка капризно отталкивает Вощева.

Вощев. Ты что?

Девочка (капризно и зло). Так. Мне у вас стало скучно, вы меня не любите, как ночью заснете, так я вас изобью.

Артельщики довольно гогочут.

Стол, сытные бутерброды, стакан чая в подстаканнике, телефоны. За столом сидит Главный, перед ним в полу-изгибе стоит Пашкин.

Главный. Докладывайте, товарищ Пашкин, не задерживайте.

Товарищ Пашкин (поспешно, заикаясь). Маточное место для дома будущей жизни досрочно готово; в котловане уже можно укладывать бут… Но вот какое дело – масштаб дома слишком узок: социалистические женщины будут исполнены свежести и полнокровия и вся поверхность земли покроется семенящим детством; неужели же детям придется жить снаружи, среди неорганизованной погоды?

Главный (сталкивая нечаянным движением сытный бутерброд со стола). Нет, – разройте маточный котлован вчетверо больше.

Пашкин сгибается и возвращает бутерброд снизу на стол.

Главный. Не стоило нагибаться – с чахлого темпа эпохи режима экономии мы уже давно перешли на ударный марш: в будущий год по губернии запроектировано сельхозпродукции на миллиард!

Пашкин аккуратно кладет бутерброд в корзину для бумаг. Громкие звонки телефонов, Главный хватает две трубки и дает Пашкину знаки удалиться. Пашкин с готовностью выскакивает из кабинета.

Товарищ Пашкин (к залу). Увеличить вчетверо? Э, нет, тут дело тонкое, политическое… угодить надо наверняка: забежать вперед генеральной линии, встретить ее радостно на чистом месте, – чтоб она увидела меня, – и запечатлеться в ней вечной точкой!

Инженер Прушевский. Ну что, как там прошло?

Товарищ Пашкин. В шесть, раз больше! Я же говорил, что темп тих!

И вот еще… есть сигналы с мест: бедняцкий слой деревни печально заскучал по колхозу. Опять же гробы эти странные…

Организуйте-ка, бросить туда что-нибудь особенное из рабочего класса, дабы поддержать классовую борьбу против деревенских пней капитализма.

Активист. Давно пора кончать зажиточных паразитов! Мы уже не чувствуем жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где ж тогда греться активному персоналу!

Вагон, перестук колес, панорама пустынности страны.

Тамбовский по лицу человек (лузгая семечки). Гляди-ка, степь да степь кругом, глина, овраги да ветер в небе. А ты говоришь, научный коммунизм… Да разве этот мертвый порожняк природы истребишь революцией? Не а, ни разу не поверю! Не хватит у них едкости, все прахом задавит!

Вздыхает, как будущий праведник.

Попутный старичок. Н-да, ну-да, все тлен и суета…

Панорама предприятий, контор, башен, вереницы груженных грузовиков.

Попутный старичок. Сколько травы навсегда скроется, сколько угодий пропадет под кирпичной тяжестью!

Тамбовский по лицу человек. Порядочно.

Попутный старичок. Бывало, едет воз с молоком, телега вся скрипит, сам хозяин пешком идет, а на возу его баба разгнездилась. А теперь только холодный инвентарь перебрасывают!

Тамбовский по лицу человек. Тракторы горячие, а жизнь прохладная.

Попутный старичок. Вот то-то и горе.

Активист (сверху). Не горюйте. Оставьте горе нам.

Попутный старичок. Да как хочешь, я ж ничего!

Тамбовский по лицу человек. Да и я тоже ничего не говорил.

Активист опускает красноармейскую фляжку.

Активист. Бери молоко. Пей и не скули!

Попутный старичок. Да мы сыты, кушай сам, ради бога.

Активист. Пей, пока я не слез! Я же слышал, ты по молоку скучал.

Попутный старичок (к залу). Вот напасть-то…