- Ага, настоящий. Стеклянный Пиноккио наоборот - у него нос вырастал, а у тебя кое-что другое, и то, когда на мне, кроме туфель, ничего не было, - Филиппа положила голову ему на плечо. Прикосновение ее пальцев согревало зябнущие руки. - Просто… Черт, ты же умереть мог. Или еще что похуже, кто знает, что взбредет Синистеру в голову, - Сонтаг потерла переносицу. Девушка говорила спокойно, не повышая голоса; обычно готовая вспыхнуть мгновенно, словно спичка, сейчас была поникшей и понурой, будто увядший цветок. - Ты же знал, верно? Понимал, каким дерьмом все это может обернуться… и все равно пошел.
- Я не смог отказать.
Филиппа выразительно изогнула темную бровь.
- Не смог отказать? Эссексу? Знаешь, милый, такой поворот разговора мне совсем не нравится.
- Наши отношения тоже было сложно назвать простыми. Едва ли разумно было встречаться с моргающим куском стекла, однако… Ты же не ушла тогда. И сейчас здесь. Со мной.
- Вот именно, что я не ушла! И не собиралась! Проклятье, если бы все это было не надолго, просто так, на раз, то закончилось бы уже давно! А ты все равно, все равно потащился к Синистеру!
- А я все равно боялся, - с кривой усмешкой признался Призм, - что тебе надоест, что ты устанешь от меня и решишь, что хватит с тебя возиться со стекляшкой, и пора найти кого-то более… нормального.
- Да, потому что тебя нормальным назвать о-очень сложно. Потому что ты ненормальный. Псих, - Филиппа легонько хлопнула его по лбу. - Ты… Ты даже меня не спросил. Что-то сам себе напридумывал и полез в самую задницу, - она обхватила его рукой за шею и прижала голову Призма к груди, стащила капюшон и поцеловала, сначала в макушку, потом в затылок, прежде чем прижаться к нему щекой. - Ну и как же мне тебя такого бросить?
- Никак, - серьезно согласился Роберт. Небо уже роняло первые дождевые капли, крупные и тяжелые, обжигающие кожу колким холодом, над головой буйно грохотал гром, но его заглушало горячим взволнованным сердцебиением Филиппы, в котором ему слышалось обещание, надежда на нормальную жизни, на счастье, и обозленный ветер, и дождь, попадающий каплями за шиворот, казались чем-то неземным и чарующим. Влюбленный, очарованный, мутант не сразу заметил подозрительный нарост на внутренней стороне щеки.
Он был твердым, бритвенно-острым, щека ныла и слабо кровила, и Призм поцарапал язык, когда коснулся нароста, собирая кровь.
***
Следующий вырос спустя две недели на внутренней стороне локтя.
Поначалу он напоминал просто одну из пайеток, которыми были расшиты карманы на любимых джинсах Арклайт: маленькая поблескивающая пластинка не больше пяти миллиметров, но вскоре она начала разрастаться; Призм проснулся посреди ночи от боли - тонкая кристаллическая пластинка треснула, когда он согнул руку, осколки впились в мягкие ткани, засели глубоко занозами, трещины сочились темно-багровым и густым, пачкая простыни. Заперевшись в ванной, Роберт остервенело сдирал стеклянную корку вместе с кожей, с мясом. Раковина была вся в красных потеках, как жертвенная чаша, разодранная рука кровоточила, и Призм продолжал все глубже и глубже запускать пальцы в раны, раздирая, разрывая. Ему мерещился туманный блеск растущих кристаллов, пальцы то и дело натыкались на их остроту, но они ускользали и, словно черви, трусливо пробирались глубже в тело мутанта, к костям. Призм чувствовал, как они шевелятся в нем, рассекают мякоть руки и растут, растут, множатся, заполняя его изнутри. Нет… нет, нет, Господи, нет! Роберта трясло, бледное в синеву лицо блестело испариной, а взгляд был горячечным, как у больного малярией. Рука, еще целая, не тронутая мутацией, дрожала, когда он схватился за бритву. По кромке узкого лезвия свет сновал тускло-серебристой искрой, которая потухла, захлебнувшись в брызнувшей фонтанчиком из рассеченной вены крови, когда Призм вогнал бритву в рану, проворачивая. От боли он забыл как дышать.
