Комендатура Берлина смело шла навстречу антифашистским силам, помогая в укреплении единства рабочего класса, в возрождении политических партий и их сотрудничестве, в рождении свободных профсоюзов, молодежных и женских демократических организаций, в создании правовых норм, обеспечивающих участие рабочих в управлении производством и в освобождении предприятий от собственников-нацистов, в обновлении административных органов, в создании условий для зарождения новой, демократической культуры и духовной жизни немецкого населения.
К великой моей радости, в середине сентября 1945 года прибыл генерал-лейтенант Е. И. Носов, назначенный на должность начальника правового отдела советской комендатуры Берлина. В октябре он приступил к своим обязанностям, и вся сложность взаимоотношений с правовыми отделами комендатур союзников легла на плечи нового начальства.
Но до этого произошло событие, которое вывело многих нас из равновесия.
15 июня у меня была встреча с генералом Н. Э. Берзариным. Прощаясь, он предупредил, чтобы я до его отъезда в Москву на Парад Победы доложил дело о хищении часов. Когда же стали назначать день встречи, оказалось, что у командарма все время уже занято: тут прием социал-демократов, и представителей магистрата, и союза демократических женщин, и свободных профсоюзов, и многое-многое другое. Он долго перелистывал свою настольную записную книжку, и единственным, как сказал генерал, «окном» оказалось утро 16 июня. В назначенное время я был у Николая Эрастовича. Уголовное дело, которым он интересовался, возникло еще 11 мая. Вел его военный следователь гарнизона старший лейтенант юстиции Г. И. Дорофеев. 10 мая штаб 5-й ударной армии отмечал День Победы. Н. Э. Берзарин и Ф. Е. Боков не любили банкетов, вечеров и всяких прочих праздных встреч. На этот раз они отступили от своих привычек.
День Победы отмечался шумно, широко, весело. Особенно постарались начальник тыла армии генерал-майор Н. В. Серденко и начальник административно-хозяйственной части штаба Б. Р. Райхельд. Обычный учрежденческий казенный зал, в котором два дня назад был подписан акт о капитуляции Германии, преобразился. Покрытые белыми скатертями столы блистали сервировкой, которой бы позавидовал любой первоклассный ресторан: разноцветный хрусталь, цветы, строгие кресла, башенки накрахмаленных салфеток придавали залу какую-то особую торжественность и напоминали что-то далекое, давно забытое, мирное, довоенное.
На праздник были приглашены начальники отделов штаба армии, вновь сформированной комендатуры Берлина, командиры, начальники штабов и политотделов корпусов, дивизий, особо отличившиеся командиры полков. Душой праздника сразу же стали Н. Э. Берзарин и Ф. Е. Боков. Они были веселы, приветливы, изобретательны в шутках. В самый разгар торжества к командарму подошёл адъютант и передал ему какую-то записку. Я сидел неподалеку и видел, как он ее прочел раз, второй, заметно помрачнел, затем, шепнув что-то своему адъютанту, поднялся, направился ко мне:
— Вас можно?
Я вышёл из-за стола. Генерал отвел меня в сторону и подал записку:
— Прочтите.
На клочке бумаги было написано! «В комендатуре Темпельгоф совершена кража пятисот золотых часов. Если хотите уличить вора, проследите за самолётами, которые будут сегодня в пять часов утра улетать в Москву. Часы там. Доброжелатель».
Я поинтересовался:
— Кто подал записку?
— Какой-то красноармеец, — ответил Берзарин, — я приказал задержать его.
Минуты через две запыхавшийся адъютант командарма доложил:
— Не нашли, словно сквозь землю провалился...
Сверили часы: было десять минут пятого.
Я попросил дать приказ, чтобы без разрешения штаба армии не выпускался ни один самолёт, куда бы он ни летел. Тихонечко, чтобы не нарушить веселья, отозвал нескольких прокуроров дивизий, отдал по телефону распоряжение дежурному гарнизонной прокуратуры и с прокурорами направился к месту происшествия. Туда же прибыла и группа следователей гарнизона.
Все оставшееся утро и день искали следы преступника. К вечеру обнаружили несколько похищенных часов, определили круг подозреваемых, но, кто вор, установить не могли. Только дней через десять усилиями следователя преступник был изобличен. Он как раз и оказался тем самым «доброжелателем», который прислал Берзарину на банкет анонимную записку.
На допросе он показал:
— Записка должна была попасть к Берзарину минут за пять — десять до ухода самолёта, чтобы его не успели задержать... Часы я никуда не собирался отправлять. Это я решил сделать позже. Но я знал, что такая пропажа будет быстро обнаружена, и хотел направить поиски по ложному следу.
Поскольку кража была совершена в комендатуре, Берзарин все время интересовался и ходом расследования, и личностью преступника. Слушал он доклад внимательно, возмущался алчностью преступника, примитивностью его оправданий и той изворотливостью, с которой он запутывал следы преступления. Помню, что мы с Николаем Эрастовнчем несколько разошлись в оценке личности преступника. Берзарин даже слегка упрекал меня в излишней чувствительности.
