— Да что ты, миленький, шпиончик ты мой… Ну и как, где же я была? Узнал?
— Постеснялась бы постороннего.
— Постороннего? Аха-ха-ха-ха-ха!..
Ну и так далее. Тут я узнал, что женщину нельзя уличать во лжи. Это страшно опасно, все равно что пробивать лбом стекло, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Может, и вдохнешь, но порежешься.
Но это уж дело не мое.
Так что на этом до свидания, и мой тебе, Миша, совет: долго тут не задерживайся, завтра чтоб уже дома.
Мне вдруг захотелось зайти в какую-нибудь квартиру… Но нелепо же просто так вот войти и сказать: «Зачем вы изводите эту бедную женщину?» Или что-нибудь вроде: «Извините, но тут о вас такого наговорили, так я бы хотел узнать, правда или нет». К тому же у меня туго с контактами, особенно если вот так ни с того ни с сего, с ходу. Да и приехал-то я «просто так». Ну, и как только я себя убедил, что нелепо и что ничего, кроме конфуза, не выйдет, я позвонил у дверей этажом ниже Елуниных.
— Это Сережа! — сразу же сказал за дверью голос, и вместе с дверью на меня распахнулась радость — сестра-мать-жена в одном лице, и все это мое — для меня — мне, во всяком случае в первое мгновение. Мне стало стыдно, что я не Сережа.
— Это не Сережа, — сказала она другой женщине, еще только разбежавшейся из соседней комнаты.
— Извините, — сказал я этой другой, потому что первая стояла ко мне спиной и что-то обеими руками делала со своим лицом.
— Надя, с Сережей что-то случилось! — сказала первая, перейдя пальцами к вискам. — Этот человек из Горького. Он пришел сказать… С Сережей что-то случилось.
— Да нет, я из этого… Из детдома! Елунина знаете? Так я его воспитатель.
— Ну, Миша же Елунин, — сказала вторая женщина первой, показывая пальцем в потолок.
— Вы не из Горького? — спросила первая, поворачиваясь, наконец. — А я сына жду. Он у меня в Горьковском речном училище учится, два месяца не приезжал и вот письмо прислал, говорит, я больше не приеду, если ты будешь меня так встречать, столько покупать и тратиться. Когда, говорит, ты так встречаешь, то я чувствую себя как в гостях, а я хочу — чтоб как дома…
— Вы ее извините, — сказала вторая.
Сережина мама посмотрела на нее, посмотрела на меня, чего-то не поняла и рассердилась-заплакала.
— Ну, Надя, я же только вчера звонила им туда, ихний командир согласился отпустить на воскресенье, вот я и испугалась, вдруг Сережа прислал сказать, что не приедет, что-нибудь сорвалось…
— Он из детдома, — сказала Надя. — Он воспитатель.
— Из детдома? Зачем?
— Может, эта чего опять про нас нагородила? — спросила ее Надя.
А Сережина мама тот же вопрос перевела на меня своими глазами.
— Да нет, не то чтоб… Я хочу вас спросить, мог бы, например, Миша у них жить?
— Как это? — спросила Надя, но не меня, а Сережину маму. — Зачем?
И Сережина мама перекинула мне глазами: зачем?
— Я, конечно, знаю, что они лишены прав, но все-таки. Вот вы, соседи, — как думаете? Может, он с отцом смог бы?
— Ой, не знаю, — сказала Надя. — Пьющий уж он очень. Так-то вроде и ничего, но запьет — все ему нипочем. Тогда и сына у него нет и никого нет… Лида, ну стыдно же человеку, что проверяет, правда ли мы такие плохие, — что будем делать?
Сережина мама смотрела, смотрела на меня и вдруг прочитала у меня на лбу то же самое, что и Надя. То есть что мне стыдно. И как обрадовалась:
— Да ну что-о вы!.. Не вы первый так-то, к нам и уличком приходил проверять. Она любит жаловаться. И участковый приходил.
В общем, и уличком, и участковый, и я оказались не на высоте.
На районной карте таких горячих точек у меня набиралось, значит, двадцать. Если принять во внимание, что двое в группе сироты, то восемнадцать.
Но и эту цифру надо все же сократить. У одной моей девочки родители погибли при пожаре, у другой они, заядлые путешественники, утонули на какой-то сибирской реке, у троих мальчиков матери-одиночки были нетрудоспособны, а Танюшин сам был причиной смерти своей матери, она умерла в роддоме, а отец с горя запил, так что это можно и не считать… Такое пьянство — это не пьянство, это другое.
— После автомобильной катастрофы у одного человека пропал слух. У него было сотрясение мозга, и он долго лежал в больнице. Потом он стал как будто что-то слышать, но звуки шли к нему не извне, а жили где-то внутри, как будто он их сам выдумывал, а что слышал, так это просто казалось, понимаете? Он сначала так и думал, что это ему кажется. Но вдруг опять явственно что-нибудь услышит, какое-нибудь слово, только непонятное, или обрывок фразы, или даже музыку. Сначала все это сквозь неровный шумок, знаете, как в бане, когда народу много и ты то сжимаешь, то разжимаешь уши… Вдруг он обнаружил, что эти голоса как-то подчиняются ему, и он постепенно усилием воли научился выделять один какой-нибудь голос так, чтобы другие не мешали, он сосредоточивался на нем, а другие подавлял. Если этот голос не нравился ему или он не понимал его, он из общего шума, как ручкой настройки, выуживал другой голос.
