Может быть — боюсь сказать наверное, но может быть, — Танюшин где-то там в глубине, в сумерках невидимых и неосязаемых подводных течений, обладает большей властью над ребятами, чем сам директор. А уж если до конца, так он и над директором… Во всяком случае, не наоборот. Нет, что-то в нем есть, есть. Сначала проходишь мимо и ничего не замечаешь, и двадцать раз проходишь и не замечаешь, а потом вдруг говоришь себе: «Да, да, что-то ведь такое я в нем уже в самом начале замечал…» И веришь себе, своей проницательности. И, взяв его за худое плечо (он совсем не горбун, только лопатка левая немного выпирает; и все-таки стараешься лопатку эту как-нибудь не задеть), обсуждаешь с ним проблему: «Слушай, как ты насчет позднего возвращения на территорию некоторых ребят? Правда ведь, нам от этого морока — сидеть и ждать до часу ночи? Ты же знаешь порядок: никто не спит, пока последний не вернется. А? Ты подумай, а?» Улыбается совершенно идиотски. Думать за меня не светит ему.
Я не знаю, что у них тут было, что назревало. И никогда не узнаю. И придумывать не хочу. А легко бы. Сколько угодно. Деревенские ребята угнали наших голубей, и назревала драка — раз. Намечалось кого-то за что-то проучить — два. Разрабатывался план угона мотоцикла — три… Не знаю. И не узнал.
Что-то я рассказывал, какую-то очередную серию из приключений Чебултыхина (родственник Чебурашки: «Пришел Чебултыхин в гости к Чебурашке», — начал так, не зная, что будет дальше, но мне помогли, и вот накручиваем вместе), было уже поздно, ночная нянечка уже два раза заглядывала с недовольным лицом, — «самому же будить придется», — вдруг Танюшин снял с шеи ключ зажигания и швырнул Батыгину на кровать. Интересно, что Батыга слушал всегда с большим вниманием, завистливо смотрел даже на Кнопика, который чаще и ловчее других подбрасывал мне идеи. Он видел ключ у себя на одеяле, но не тронул его. Скоро он повернулся на бок, закрыл глаза, а ключ упал на пол.
Утром я пришел будить — ключ лежал на полу. Дежурные сегодня были Кнопик с Сережкой; без четверти восемь Кнопик убежал в столовую накрывать наши столы — пять с дальнего конца в правом ряду, — а Сережа остался подметать. Он гнал пыль в проходе между кроватей, немного халтурил, а ключ старательно обошел. По-моему, он испугался, когда я подобрал ключ, во всяком случае, с каким-то удивлением взглянул на то место на полу, где он лежал. Как будто я за шляпку вытянул гвоздь.
Улучив момент, я спросил у Танюшина, не хочет ли он научиться ездить на мотоцикле. (Он один, кажется, только и не умел.)
— Зачем?
— Ну, раз зачем, значит, не надо, — сказал я как можно равнодушней.
Я ведь что себе рисовал: вдруг он хочет научиться, но вот как начать? Просто взять да поехать (дело-то нехитрое, главное — практика) — невозможно. Кто бы другой так и сделал, но не он. А начать тайком… Я не знаю, наверное, после первой же попытки вывести мотоцикл из гаража, скажем, еще ночью, катить его в лес и там при раннем утреннем солнце биться между стволов, обдирая колени… Не знаю, наверное, после этого он был бы уже не Танюшин. С такой вот потери власти над собой — что бы с ним началось? Какие перемены?
Кажется, он уже переживал открытие, что не все ему подчиняется.
У меня было двое таких, чем-то похожих, — Танюшин вот и Левашов, но до чего ж они разные. Левашов тоже был очень сам по себе, и над ним единственным власти Танюшина-Горбуна нет, совсем нет никакой власти. Но Левашов, этот неряшливый двоечник на взгляд какой-нибудь пятерочницы с испугу (есть такие — с испугу пятерочницы), этот немного соня с расчесанной вчерашним дождем головой, который по рассеянности может войти к директору с сигаретой, а на рыбалке, в полном одиночестве, уставившись пристально то ли на поплавок, то ли глубже, прожечь рукав, пряча там сигарету, никогда не обращающий на меня совершенно никакого внимания, этот человек — мой любимчик (конечно, не то слово, но нету другого под рукой), и плевать мне — педагогично или непедагогично.
А вот Горбун любимчиком (ну и словечко!) быть не может. Так же как нельзя взглянуть на него сверху вниз, так и нельзя и полюбить. В нем нет слабостей. К нему покровительство с высоты — не подходит. И не знаю, жалеть его поэтому или что.
