– Так разведитесь, найдите себе еще жену, – вырвалось у меня. Наверное, это говорила не я, не та Алена девятнадцати лет из провинциального городка Кострова, а другая – шестидесятитрехлетняя тетушка из будущего, которой не зазорно давать советы
– Зачем? – холодно спросил Никитин.
– Для счастья, – ответила я. Подняла голову, уставилась в небо.
– Молода ты еще советы давать, – вздохнул Никитин. – А если я и без того счастлив? И вообще, так нельзя, Алена. Я, конечно, понимаю, ты творческий человек, немного не от мира сего, как говорится, но мне же больно. И я не боюсь в этом признаваться. Может, если я тебе про себя правду скажу, ты так быстрей людей поймешь и в книжках своих потом дело напишешь?
– Расскажите, – попросила я.
– История простая – не по Сеньке шапка получилась, – пожал плечами Никитин. – Жена у меня искусствовед, в музее работает, с иностранными делегациями встречается. Кандидатом наук, между прочим, стала. А я кто? Ми-ли-ци-о-нер. Участковый. Очень непривлекательная профессия.
– Да что вы такое говорите! – возмутилась я. – Это же замечательное, очень нужное дело. Вы для людей стараетесь.
– Алена, детка, ну что за наивность, – ласково сказал Никитин. – Мне с такими элементами приходится общаться, что страшно сказать. Я ведь, по сути, сродни ассенизатору. Ассенизатор человеческих душ, вот кто я. Мои подопечные – пьянь всякая, тунеядцы, аферисты… Воюю с алкашами, с теми, кто своих жен бьет, разнимаю драчунов, на мне все соседские склоки… Приличные люди со мной постольку-поскольку общаются, ну надо ж кому-то их проблемы решать. Я для них вроде посредника – с низами общества, которые им жить мешают. Милиционеров принято сторониться. Понятно, что, когда припрет – ко мне и побегут, но это, девочка моя, все от нужды. И какая хорошая женщина согласится со мной отношения иметь? А нехороших я ой сколько навидался, не надо мне их. Лучше уж одному.
Меня эта исповедь удивила и ошарашила. Какой неожиданный ракурс… С другой стороны, в словах Никитина заключалась та правда, которую я отказывалась замечать. Оказывается, эта двойственность, неоднозначность всегда были и в прошлом, и в будущем. И признавать некоторые вещи нельзя, и отрицать их тоже не получается.
– Да, вот что еще хотел с тобой обсудить, – внезапно спохватился Никитин. – Я, конечно, всеми силами буду тебя прикрывать, поскольку вижу, что ты девочка сознательная и ты сейчас изо всех сил готовишься к поступлению. Но существует уголовная статья за тунеядство. Сама знаешь, в СССР, кто не работает, тот не ест. Если ты в институт не поступишь – тебе придется искать работу. Статья существует, но это не значит, что я обязан по ней всех неработающих привлекать. У меня нет задачи посадить кого-то обязательно. Бездельникам и настоящим тунеядцам, попрошайкам и тем, кто живет на нетрудовые доходы – у меня пощады не будет, но ты ж особый случай. Короче, захвати свою трудовую книжку и завтра дуй с ней на почту, ту, что за церковью, поняла? Там тебя оформят на полставки. Но на работу можешь не ходить, там ты только числиться будешь. А работать, газеты разносить, будет дочка почтальонши… Она матери помогает, у них очень непростое положение, отец их бросил, семья многодетная… А ты сама к экзаменам готовься. Поняла?
Все-таки настигла меня судьба с этой почтой и газетами! Зинаида Михайловна словно в воду смотрела.
– Да, Станислав Федорович, поняла, – послушно кивнула я. – И вот еще что… Спасибо вам большое. Вы очень хороший человек. Если я не поступлю, то потом обязательно куда-то устроюсь уже сама.
– Я тебе дам «не поступлю»! – возмутился Никитин. – Ладно, бывай. Яковлевне привет. И следи за ней, поняла!
Он ушел, а я осталась в мокром палисаднике одна. Никитин мне нравился. Очень.
…Девятого мая был выходной.
Рано утром я застала нашего соседа Севастьянова, препирающегося в коридоре с женой. Но дело не в этом. На Севастьянове был военный китель с орденами и медалями на груди!
– Семен Петрович! – восхитилась я. – Ух ты… с праздником!
От избытка чувств я бросилась его обнимать.
– Спасибо… – Он закряхтел, похлопал меня по спине. Пожаловался: – А меня вот не пускают.
– Опять до ночи пропадет. А я волнуйся, – немедленно пожаловалась мне и Севастьянова. – Сидел бы дома, ну куда его все несет! Разве обязательно каждый год с однополчанами встречаться? Можно и пропустить разок.
– Да вы что, Клавдия Ивановна, это же его праздник, Семена Петровича! – возразила я.
– Я бы с ним пошла, но у меня ноги еле ходят… – попыталась оправдаться соседка. – А кто-то его должен удерживать. И потом обратно до дома его довести надо. А то я знаю… Устроят там полевой банкет!
– Клав, а если Аленка со мной пойдет – отпустишь? – подмигнул мне Севастьянов.
– Ну-у… – задумалась его жена. И повернулась ко мне: – Пойдешь?
– Пойду, – сказала я. И добавила шутливо: – Глаз с Семена Петровича не спущу.
