Это был день, полный объятий. Поцелуев. Опять слез. Стебли цветов мокли в моих ладонях от волнения… А награды на груди ветеранов сверкали, отражая солнце.
Мы с Севастьяновым то сидели за специально организованным для встречи столом, то забредали к набережной. То я говорила с кем-то… Цветов, конечно, не хватило – я их раздала очень быстро.
День промчался тоже очень, очень быстро, потом я заметила, что Севастьянов уже то и дело вытирает платком вспотевшее утомленное лицо. Мы тогда простились с его однополчанами и их родными, и я повела своего соседа к метро.
– Ну что, девочка, скажешь? – тяжело, с усилием ступая, спросил меня Севастьянов.
– Словами не описать, что я чувствую сейчас, дядь Сеня, – призналась я. – Такое впечатление, что все ветераны, хоть уже не молодые, но… они все равно молодые.
– Так тридцать пять лет почти прошло… – тихо произнес он. – В следующем году юбилей будет. А так да… Которые не пришли, те навсегда остались молодыми.
«Знали б вы, дядь Сеня, как вас мало будет в том году, из которого я вернулась сюда, – подумала я. – Но если бы можно было спасти вас всех? Всех. Не дать вам уйти! Хотя это невозможно, нет лекарства, дарующего бессмертие».
Я хотела бы остановить время. Еще и потому, чтобы не наблюдать во второй раз черный морок девяностых годов. Но, наверное, невозможно отменить «святые девяностые»?
Если бы можно остаться навсегда в 1979 году, в этом стремительно летящем вперед паровозе, в своем шумном, но уютном плацкартном вагоне…
Но я ничего не могла сейчас исправить и изменить, отменить девяностые годы – потому что была в этой реальности девятнадцатилетней девушкой-абитуриенткой, у меня не имелось ни возможностей, ни связей, ни знаний, чтобы переключить какой-то рычаг на путях, по которым страна мчалась к пропасти.
Нет, наверное, ничего уже нельзя исправить в истории.
А ночью я думала уже об Артуре Дельмасе. Допустим, я спасу его от гибели. Он останется жив. А теперь предположим, что он действительно гений и в состоянии совершать какие-то невероятные, меняющие мир открытия.
А вдруг он в конце восьмидесятых – начале девяностых, как и многие ученые в то время, тоже решит уехать из страны? И отдаст свои достижения чужим людям? И станет очередным нобелевским лауреатом, выросшим и получившим знания в стране, которой больше нет? И я, получается, спасу Артура, да, но при этом дам козыри в виде научных открытий чужой стране. Хотя тем ученым, которые решили все-таки остаться здесь, пришлось пережить здесь очень непростые времена, тогда мало кому было дело до науки.
Нет, вынудить Артура остаться тут, развивать науку самому, в одиночку, в условиях ломающейся системы, когда все рушится и вокруг хаос, тоже не выход. Гений в науке или искусстве – часто профан в политике, как показала история.
Но если именно Артур со своими научными открытиями и станет исключением из правил, именно он всех и спасет? Всех и всё?
Да ну, это фантастика. Понятно, что Николай с годами стал уж слишком возвеличивать способности брата. Вот Николай – да, он настоящий ученый, изобрел машину времени… Правда, этого еще пятьдесят лет надо ждать. Ну ладно, сорок шесть.
В девяностые годы Николай не был востребован как ученый, он тогда выживал, занимаясь починкой сломавшихся телевизоров и магнитофонов, на эти деньги он кормил свою семью.
Мне надо как-то смириться с тем, что будущее уже не изменить, что у меня нет способов и возможностей сделать его другим. Да и сама я кто – аферистка, которая выдает себя за другую девушку и делает литературную карьеру с помощью нейросети, захваченной из двадцать первого века, из будущего.
…Откуда-то вместе с занятиями бегом у меня вдруг появилась энергия и желание что-то делать. Итак, какой план я начала воплощать в жизнь в ближайшие дни.
Во-первых, я купила на другом конце Москвы конверт и открытку – такую, сгибающуюся, из двух половинок. Почему покупка была совершена столь далеко? Но уж очень не хотелось, чтобы меня заметили на нашей почте, на которой меня все знали как ту, за которую работает дочка почтальонши, и запомнили, что я там зачем-то покупаю конверты.
Потом в эту открытку я вложила купюру фиолетового цвета – двадцать пять рублей. Достаточно крупная сумма для того времени! Конверт с такой открыткой уже невозможно прощупать, отгадать, что внутри нее спрятаны деньги.
Я написала на конверте адрес и имя моей мамы печатными буквами, ручкой, которую купила специально для этих целей и тут же выкинула ее, развинтив на составляющие. Письмо бросила в почтовый ящик, который находился в другом районе.
