Эпизод этот имел громадное воспитательное значение в жизни будущего Государя. Он понял на деле, до каких опасных и драматических недоразумений и усложнений может доходить государственное дело, когда из опасения тревожить или беспокоить Государя часть правды скрывается; затем, как Он сам говорит, в эти несколько месяцев, пока Он был председателем этой комиссии, сходясь постоянно с живыми людьми из провинции и деловыми людьми в Петербурге, – Он узнал больше, чем мог бы научиться в несколько лет. При этом выделился весьма наглядно для всех тот такт, с которым в столь щекотливом и трудном положении Цесаревич не позволил Себе ни малейшего отступления от законных порядков и от строгого уважения к лицам, облеченным Государевым доверием, дабы ни в ком не могла зародиться мысль, что Он воспользовался исключительностью Своего положения или что в порученном Ему деле Он вел какую-либо самовольную и независимую от правительственных учреждений политику. Строгость этого принятого на Себя обязательства была так для Него свята, что когда, по окончании всего дела по продовольствию неурожайных губерний, Он счел Себя обязанным сделать особое представление о вознаграждении лиц, участвовавших в работах, Он дал этому представлению пройти узаконенные инстанции, и только тогда, когда в комитете министров признано было необходимым сообразоваться с существующими для наград узаконениями, Цесаревич взял на Себя лично ходатайствовать у Государя о награждении Своих будущих сотрудников согласно Его представлению, что Государем немедленно было исполнено.
Наступила эпоха войны. В ней выпала на долю Цесаревича трудная задача – трудная, как душевное бремя, следы которого, как оказалось после, отразились в том душевном настроении Монарха, под влиянием которого Он из миролюбия создал одну из целей Своего царствования.
Как известно, Ему поручен был Рущукский отряд, имевший огромное оборонительное значение начала кампании и потому призванный к тому, что на войне для всякого человека самое тяжелое, к неподвижности. И действительно, долгие месяцы Цесаревич должен был, как узник, в зимнюю погоду проводить в однообразной обстановке сторожевой службы, прерванной только двумя блестящими военными делами своего отряда. Но в этом однообразном обиходе много впечатлений перебывало в душе Рущукского смиренного Полководца. Здесь Он перевидел и перечувствовал всю обратную сторону медали войны, ее закулисные тайны: здесь Он, ежедневно посещая раненых, видал их страдания; здесь, ежедневно беседуя со Своими сослуживцами, Он слышал все сведения боевой жизни, мысли, суждения, рассказы, начиная с чудных проявлений русской вековой доблести и кончая, увы, весьма печальными сторонами того мира, который есть неизбежная изнанка сегодня войны, а завтра всякого другого людского дела. И все это Цесаревич с глубоким вниманием слушал, все это в Нем перерабатывалось в эти долгие зимние дни Его глубоким здравомыслием и светлой душой, и вот эти-то месяцы явились Его второю подготовительною школою к царствованию; это не была одна военная и боевая школа; это была и жизненная школа, ибо все до одной картины жизни перебывали перед его глазами и перебывали впечатлениями в Его душе… И если тут, именно тут, Он почувствовал и понял, как кратки минуты военного счастья, упоения успеха и как долги, напротив, дни, месяцы и годы страдания и бедствия от этой самой войны, если они дали душе Его прочувствовать, что значат слова: потоки крови, стоны раненых, крики умирающих или письма, приходящие из дома к адресату, давно зарытому в общую могилу, – то что же удивительного, что Рущукский Военачальник, став Русским Царем, дал сердцу Своему сказать: да будет мир, да не будет войны!
