Но, увы, после тяжелого периода войны настал для Цесаревича период еще более тяжелый. Совершился Берлинский конгресс, под впечатлением которого, надо полагать, в душе Цесаревича родилось и созрело то чувство, с которым по вступлении на престол Он решил иностранную политику Своего государства всецело вести Сам и лично. Затем пошли тяжелые минуты постепенного усиления беспорядка и возраставшей дерзости крамолы, в течение которых Цесаревичу пришлось быть с тяжелою душевною скорбью безмолвным зрителям. Роковая тьма нисходила на русскую землю, и жизнь стала проявляться под влиянием обманов зрения и чутья. Самым главным и роковым обманом было то состояние беспомощности и опасности, в котором представляли себя призванные доверием Государя управлять и действовать; этот овладевший ими обман повлек за собой тяжелое и угнетенное бессилие, которым воспользовались безумные враги народа, чтобы из горсти негодяев представлять угрожающий мираж какой-то общественной силы; они стали усиливаться, власть стала все слабеть, преступные замыслы стали повторяться в своих покушениях все чаще и чаще, и под этим тяжелым гнетом времени никто не смог трезвым голосом развеять роковой обман и крикнуть: опасность только в правительственной слабости, прочь компромиссы, уступки и полумеры; одна только минута силы и бесстрашия власти, и крамола исчезнет… Но этот голос не раздался, и тучи собирались над Петербургом все грознее и мрачнее. Чтобы судить о силе действия на умы нашедшего на них, как тучи, обмана, достаточно припомнить два разнородных, но одинаково печально-поразительных факта. Накануне 1 марта Государь Александр Николаевич говорил с радостью Своим приближенным о том, что Он сегодня впервые чувствует Себя легко, ибо последний злоумышленник схвачен. На другой день Его не было в живых. Второй факт со значением государственного события находился в роковой связи с первым в том отношении, что правившие тогда делами люди – жертвы собственного ослепления, пришли к зловещей мысли, что последний крамольник исчезает тогда, когда правительство, не доверяя своим силам, решится призвать на помощь, вне существующих порядков, какие-то сторонние избирательные силы. Таким образом, 1 марта совершилось тогда, когда Великий Преобразователь-Мученик был вдвойне обманут: во-первых, в Своей безопасности, а во-вторых, в цене этой мнимой безопасности, купленной попыткой ослабить без того расшатанную и ослабленную власть уже решительным шагом в пользу какой-то миражной общественной силы.
Никогда положение Государя, вступающего на престол, не было так существенно трудно, как Императора Александра III. Не говоря уже о поражении Его сердца, как Сына и как человека, горем и ужасом в такую минуту Его жизни, когда она требовала от Него самого спокойного настроения и самого светлого взгляда на создавшееся вдруг положение, для того, чтобы быть в состоянии взять в руки направление событий, – но самый характер тогдашней политической минуты, самый психический мир этого политического положения, сложившегося, как было выше сказано, из обманов мысли и из миражей зрения, представлял почти безвыходное положение и сразу лег всем своими ужасным бременем на душу молодого Государя. Кругом все почувствовали незнание, куда идти, как думать, и все взгляды растерянных, так сказать, душою устремились на Государя с надеждой и молением вывести Россию из крови и мрака.
И дабы еще поразительнее было верное представление о страшно трудном положении Государя, надо вспомнить, что Он был, как Самодержавный Глава Русской земли, в ту именно минуту совершенно Один. При других условиях времени, как бы велик ни мог быть ужас от цареубийства, преемнику подло убитого Царя дана возможность найти в твердом и единомыслящем строе правительственных лиц и учреждений полное содействие его первым шагами при вступлении на престол. К сожалению, 1 марта совершилось при других условиях; именно этого твердого и единомыслящего строя в правительственной среде не было, а, напротив, в ней оказывалось что-то по свойствам своим и по влиянию на умы шаткое и неуверенное, а по существу – либеральное, в смысле разлада с духом вековых преданий и устоев Самодержавия. С одной стороны, успело установиться совсем чуждое этому духу и этому строю начало главенства одного над остальными представителями высшего правительства, взявшего на себя руководительство и ответственность на почве политики внутренней совсем почти ему неизвестной, с другой стороны, как было выше сказано, самая почва государственного строя являлась пошатнувшеюся и извращенною вследствие иллюзии, поставившей безумие и преступную дерзость горсти террористов крамолы в связь с общественным строем всего государства и обманувшей убитого Государя убеждением, что крамола может быть подавлена только уступками общественной власти на счет правительственной, или, другими словами, ослаблением самого Самодержавия.
