Одна из парижских газет предложила возложить, по подписке, венок на гробницу почившего Императора. Это прекрасно, но Франция уже давно послала Ему другой, несравненно более ценный венок, скованный из прочного металла – из золота нашей дружбы; он украшен самыми чистыми бриллиантами – нашими слезами, вызванными чувством глубокого горя».
Бывший французский министр иностранных дел Флуранс, потрясенный известием о кончине Императора Александра III, написал для «Золотой Книги» нижеследующие строки.
«Вся Россия в настоящую минуту погружена в глубокую печаль; пусть же она знает, что и Франция разделяет ее скорбь. Взаимное сочувствие обеих наций выразилось в Кронштадте и Тулоне, но сегодня, более чем когда-либо, сердца обеих наций бьются в унисон.
Император Александр III был истинно русским Царем, какого до Него Россия не видала. Конечно, все Романовы были преданы интересам и величию своего народа. Но, побуждаемые желанием дать своему народу западноевропейскую культуру, они искали идеалов вне России, вне мира, чисто московского; они искали эти идеалы то во Франции, то в Берлине, а также отчасти в Швеции и Англии. Император Александр III пожелал, чтобы Россия была Россией, чтобы она прежде всего была русскою, сам Он подавал тому лучший пример. Он явил Собою идеальный тип истинно русского человека. В этом смысле память о Нем навеки сохранится среди русского народа, видевшего в своем Царе чуть не легендарного великого героя.
Будучи наиболее русским, Император Александр III в то же время искренно и вполне бескорыстно любил Францию. Среди Его предшественников все, или почти все, удостаивали Францию чувством симпатии и расположения, и это чувство сказывалось с особенною силою в тяжелые для Франции времена. Но как ни было искренно это чувство расположения, оно часто колебалось среди других, не менее искренних тенденций; в силу политических осложнений и комбинаций, оно нередко отходило на второй план.
Прежде чем взойти на Прародительский Престол, даже раньше, чем стать, вследствие преждевременной кончины Цесаревича Николая, Наследником Престола, Александр III уже понимал и любил Францию. Он еще более привязался к ней после перенесенных ею невзгод. Он с напряженным вниманием следил за прогрессивным возрождением ее сил; с искреннею радостью приветствовал Он каждый фазис ее пробуждения к новой жизни.
Если Он согласился принять участие в союзе трех империй, то, как это докажут дипломатические документы, когда они станут достоянием истории, Он это сделал с единственною целью отвлечь от нас вражеские силы. Позднее, когда Он увидел, что Франция достаточно окрепла, Он поспешил порвать старые связи, чтобы завязать новые, более искренние и прочные и согласные с Его мудрыми предначертаниями.
Я никогда не забуду тот день, когда Император Александр III в первый раз удостоил меня высокой чести принять у Себя в Гатчине. Он пригласил меня к семейному завтраку, причем указал мне место рядом с Императрицей. Я никогда еще не слыхал ни от кого, кто бы так тепло, сочувственно и лестно отзывался о дорогой мне родине. Однако в то время Император имел основания быть недовольным Францией за неожиданное отозвание из Петербурга французского посла Лабулэ. Лабулэ был отозван в тот самый момент, когда между ним и Императором была окончательно обусловлена программа приема французских моряков в Кронштадте, после которого предполагалось, при содействии французского посла, пользовавшегося особенным доверием Императора, выработать еще более широкий проект.
Александр III, пользовавшийся в то время всеми радостями молодой Семьи Своей, с особенным удовольствием готовился к встрече французских моряков, к которым, в качестве старого генерал-адмирала, Он питал чувство особого расположения. Он радовался вновь увидеть в Петербурге французские национальные цвета, которых там не было видно со времени печальных и в то же время славных дней бомбардирования Кронштадта. Три раза повторил мне Александр III Свое Императорское приказание передать президенту республики Карно, что русский народ встретит французских моряков, как родных братьев, а Он примет их, как детей своих.
В следующем году, когда Император Александр III удостоил меня чести вторичного приема в том же Гатчинском дворце, тень отеческой скорби уже омрачила Его чело, так уверенно и смело управлявшее величайшею в мире империей. Императрица в то время отсутствовала. Ее Величество находилась при больном Сыне, Великом Князе Георгии Александровиче, здоровье которого сильно печалило сердца родителей. Император, показав мне несколько предметов, приобретенных Его Величеством на французской выставке в Москве, как то: люстру, бюро, стоявшее тут же в кабинете, бронзовые статуэтки и другие вещи, – в самых теплых, сердечных выражениях заговорил со мною о больном Сыне, а также об отсутствии Императрицы, до сих пор еще ни разу не оставлявшей Его одного.
