Некоторые из иностранных государственных деятелей, говоря о политике Императора Александра III, с апломбом решили, что Он, как дипломат, обладал отрицательными достоинствами. Если Он не успел создать ничего великого, то во всяком случае тщательно избегал делать и худое.
Такая оценка минувшей деятельности Императора Александра III несправедлива и неправильна. Если Русский монарх умел обеспечить мир всего мира, то, конечно, достиг Он этого великого явления не вследствие какой-то пассивной политики, какую приписывают Ему некоторые иностранные дипломаты. Чтобы достичь столь блестящих результатов, с которыми не могут сравниться никакие кровопролитные победы, Ему нередко приходилось выказывать немалую энергию, великую волю, а подчас, в особенно трудные минуты, решаться на небезопасные и рискованные меры.
Свою плодотворную деятельность Он не ограничил одним лишь поддерживанием мира; путем немалых последовательных усилий Ему удалось установить европейское равновесие на новых и прочных основах.
Без Него, благодаря триумфу Бисмарка, благодаря владычеству грубой силы и беззастенчивой дипломатической хитрости, Европа скоро бы вернулась к временам варварства.
Вот истинная, великая победа, которую народы, подобные нашему, умеют ценить и понимать, и в этой победе видеть истинное могущество победителя. Лучезарный свет этой великой победы освещает теперь лик Незабвенного Монарха, сошедшего в безвременную могилу. Память о Нем никогда не умрет среди народов, и это сознание да послужит утешением Августейшей Семье, оплакивающей безвременную кончину великого Монарха и примерного Мужа и Отца».
Французский писатель, по убеждениям роялист Корнели, находившийся в Москве во время Священного Коронования в Бозе почившего Императора Александра III, посвятил на страницах газеты Gaulois следующие прочувствованные строки памяти почившего Императора.
«Прекрасный и благородный образ Царя неразрывно для меня связан с воспоминаниями о великолепных празднествах, увы! – так мало соответствующих сегодняшней скорби и невольно напоминающих великое изречение Соломона: Vanitas vanitatum.
Около месяца прожил я в Москве, в то время, когда она была объята безграничным ликованием, и это впечатление чего-то стихийного, беспредельно грандиозного не хочет покинуть меня даже и теперь, после потрясающего события, совершившегося в Ливадии.
В первый раз увидал я покойного Императора в Гатчине. С поездом, на котором мы ехали в Петербург, следовал также и зять Александра III, наследный принц Датский, навстречу которого и прибыл Император на Гатчинский вокзал.
Александр III в общегенеральской форме, в шинели, произвел на меня впечатление бравого воина, со взглядом скрытным, даже немного застенчивым. Он смотрел прямо перед Собою, что, однако, не мешало Ему приветливо отвечать на наши почтительные поклоны. Рядом с Ним стояла Ее Величество, Государыня Императрица, оживленная, приветливая и радостная.
С тех пор прошло одиннадцать лет. Царь был моложе нас и казался перед нашими тщедушными фигурами колоссом, дышащим силою и здоровьем, и что же, Он опередил нас, повергнув мир в глубокую печаль. Через несколько дней мы выехали из Петербурга в Москву. Экстренный поезд, предшествовавший Императорскому, в пятнадцать часов пролетел расстояние между двумя русскими столицами. По пути следования Императорского поезда были расставлены войска в числе тридцати тысяч человек.
Прибыв в Москву, мы остались на вокзале, чтобы встретить Императорский поезд. Император и Императрица, выйдя из вагона, поместились в открытой коляске и, минуя город, прямо проследовали в загородный Петровский дворец, в котором жил Наполеон I после пожара Москвы. Тут только я узнал, как горячо, сильно любит русский народ своего Царя. Толпы народа падали на колени при проезде Императорской Четы; многие целовали следы, оставленные царским экипажем.
Затем последовал торжественный въезд в Москву.
Удобно поместившись на одной из стен Кремля, я мог видеть всю Красную площадь. Через площадь пролегала усыпанная песком дорога, по бокам которой стояли шпалерами Павловцы, с их историческими, остроконечными киверами. Площадь представляла собою море голов. Толпа хранила торжественное молчание. Взоры всех были обращены в ту сторону, откуда должен был последовать торжественный кортеж. Пушки гремели, не смолкая ни на минуту.
