Император Наполеон полностью

Наполеон запретил говорить и печатать что-либо об этом происшествии, но сам не мог забыть и понять Штапса до конца своих дней. Уже будучи в изгнании на острове Святой Елены, он всё ещё недоумевал: «Этот несчастный не выходит у меня из головы. Когда я о нём думаю, мысли мои теряются. Это выше моего разумения»[683].

Думается, здесь налицо конфликт между различными категориями человеческого разума: глубоко рациональный гений Наполеона не мог постигнуть мыслительной специфики фанатика (чуть ли не помешанного на идее тираноубийства), поскольку искал в его самопожертвовании и не находил ни мотива, ни смысла, ни элементарной целесообразности.

Читатель видит, что за время мирных переговоров в Шёнбрунне, когда казалось, что после Ваграма Наполеона ждёт тишь да гладь да божья благодать, ему пришлось пережить много неприятностей, связанных с именами Чатама, Шилля, Гофера и особенно Штапса. Но всё это время любую неприятность скрашивало ему одно имя — Мария.

Вскоре после Ваграма Наполеон получил письмо от Марии Валевской. Она спрашивала, можно ли ей приехать к нему в Вену. Наполеон ответил: «Приезжайте! Очень хочу Вас видеть и представить новые доказательства той нежной дружбы, которую я питаю к Вам. Покрываю Ваши прелестные руки тысячами самых сладких поцелуев и одним единственным — Ваши прекрасные уста»[684]. Она приехала, — как вычислил её биограф Мариан Брандыс, примерно в последних числах июля. Наполеон приготовил для неё, по воспоминаниям Констана Вери, «чудесный дом в одном из предместий Вены». Сюда каждый вечер Констан приезжал за ней в закрытой карете, без гербов и ливрей, с одним лакеем, доставлял её в Шёнбрунн и «провожал во дворец тайным ходом прямо к императору»[685]. Дорога от «чудесного дома» Марии до Шёнбрунна была короткой, но неухоженной, с выбоинами на каждом шагу. В дождливые дни на такой дороге карета опасно скользила. Наполеон беспокоился, особенно с середины августа (читатель скоро поймёт, почему): «Будь осторожен, Констан! Опять шёл дождь, и дорога раскисла. Ты доверяешь кучеру? Карета в хорошем состоянии?»[686] Так, вечер за вечером, пролетели для Наполеона и Марии два с лишним месяца любовной страсти. В её объятьях он встретил свой 40-й день рождения.

И вот в один из таких вечеров, где-то в середине августа (не 15-го ли числа, в день рождения Наполеона?) Мария призналась ему, что ждёт от него ребёнка, причём уверена, что будет сын. Может быть, Наполеон и теперь, как в сцене со Штапсом, «остолбенел» (на этот раз от избытка иных чувств) и — это уже факт — вновь вызвал к себе Ж.Н. Корвизара. Лейб-медик императора освидетельствовал Марию и подтвердил факт её беременности. Наполеон сразу же впервые ощутил себя счастливым отцом. Рождение сына (император и мысли не допускал о том, что возможна дочь) он считал для себя большим счастьем, чем победа при Ваграме. Ведь это значило бы, что он станет основателем собственной династии, а сына сделает наследником императорского трона!

Да, а Жозефина?.. Наполеон всё ещё любил её, хотя после его возвращения из Египта они поменялись ролями: теперь она хранила ему верность, а он изменял ей, причём по старинке ей же не доверял. «Не балуй по ночам, — внушал он ей 25 сентября в письме из Шёнбрунна, — так как вскорости сможешь услышать грохот моей кареты под твоим окном»[687].

Именно в те дни он не просто подумал, а твёрдо решил развестись с Жозефиной — ради наследника. Но может ли стать наследником французского престола сын императора от польской графини?