Наполеон любил Марию и был безмерно благодарен ей за то, что она смогла доказать его способность к отцовству. Он окружил её, а потом и общего их ребёнка (как они оба предвидели — сына!) нежнейшей заботой. Но все больше мучила его мысль о том, что дитя их с Марией любви ни в качестве наследника монаршего престола, ни тем более в качестве императора не получит должного признания у европейских монархов. А.3. Манфред верно заметил, что лет 15–20 назад, в пору своей якобинской юности, Наполеон поиздевался бы над такими соображениями[688]. Теперь же он, будучи сам монархом, вновь и вновь возвращался именно к монархической и наследственной мотивации своего второго брака: наследником его трона и славы должен быть его сын от принцессы из самых авторитетных царствующих династий. Рассуждал он так: в мире, кроме Франции, ещё четыре великие державы, надо выбирать из них. Поскольку Ганноверская династия в Англии остаётся его главным врагом, а династия Гогенцоллернов в Пруссии скомпрометирована тем страшным разгромом, которому он подверг её в 1806 г., выбор невест сокращается для него до двух династий — либо российские Романовы (самый желанный вариант из всех возможных), либо, менее желательно, австрийские Габсбурги. И тех и других он тоже громил в войнах с ними — дважды Романовых и четырежды Габсбургов, но всё-таки они держались более достойно, чем Гогенцоллерны. К тому же сегодня у него с Россией союз.
Вывод для Наполеона отсюда напрашивался сам собой: надо взять себе в жёны принцессу из дома Романовых (он знал: их там незамужних — две), европейски обставить и разрекламировать этот русско-французский брак, а брачные узы ещё сильнее скрепят политический союз двух самых авторитетных в мире империй — Франции и России.
<p>4. Кризис русско-французского союза</p>К тому времени, когда Наполеон решил развестись с Жозефиной и вступить в новый брак с русской княжной, союз между Францией и Россией уже необратимо слабел. Главную, предопределившую крах союза трещину он дал из-за континентальной блокады Англии.
«К концу 1807 г., — констатирует Жан Тюлар, — к блокаде, за исключением Швеции, сохранившей верность договору с Англией, присоединились уже все европейские страны»[689]. Британская экономика начала страдать от блокады с первых же лет. Останавливались предприятия, свёртывалось производство, росла дороговизна, «наметились симптомы девальвации фунта», а по ряду графств уже прокатилась «волна народных возмущений»[690]. Казалось, сбывается роковой для Англии прогноз Наполеона в его выступлении перед Законодательным корпусом осенью 1807 г.: «Англия, наказанная за методы, которые составляли самую суть её подлой политики, вынуждена сегодня наблюдать за тем, как от её товаров отказывается вся Европа, а её корабли, загруженные никому не нужными дарами, скитаются по бескрайним морям, где, как им казалось, они ещё совсем недавно царили, и тщетно отыскивают от Зунда до Геллеспонта хотя бы один готовый приютить их порт»[691].
В 1811–1812 гг. экономический кризис в Англии разразился с новой силой, поразив и финансовую систему, и торговлю, и промышленность (хлопчатобумажную, металлургическую, судостроительную). По всей стране начались рабочие стачки. Именно в те годы достигло наибольшего размаха движение луддитов (по имени легендарного ремесленника Неда Лудда), мастеровых, протестовавших против внедрения в промышленность машин и капиталистической эксплуатации. Губительные последствия континентальной блокады для английской экономики могли усугубиться после того, как 21 августа 1810 г. наследным принцем и фактическим правителем Швеции был избран свояк Жозефа Бонапарта маршал Ж.Б.Ж. Бернадот. Наполеон тогда заявил: «Французский маршал на троне Густава-Адольфа — самая лучшая шутка, какую мы когда-либо сыграли с англичанами»[692].
