В случае реализации этого замысла Наполеона Россия попала бы в катастрофическое положение. Но Наполеон и на этом не останавливался. У самых границ России он готов был в любой момент поднять против неё герцогство Варшавское, армия которого к марту 1811 г. насчитывала 60 тыс. человек[762]. Наконец, «благодаря искусной политике, давшей ряд торговых привилегий и допустившей ряд изъятий из своего торгового законодательства в пользу американцев»[763], Наполеон способствовал тому, что на другом краю света Соединённые Штаты Америки 18 июня 1812 г., за неделю до французского вторжения в Россию, объявили войну Англии — главному врагу Наполеона, затруднив, естественно, её борьбу с Францией и содействие России.
Александр I со своей стороны уже в те дни, когда он увёртливо отклонял брачные намерения Наполеона, счёл войну с ним неизбежной и скорой. Царь тоже не хотел этой войны, опасаясь после Аустерлица и Фридланда главным образом самого Наполеона. 25 марта 1811 г. он так и написал своему «брату-антихристу»: «Величайший военный гений, который я признаю за Вашим Величеством, не оставляет мне никаких иллюзий относительно трудностей борьбы, которая может возникнуть между нами»[764]. Но уступить Наполеону, склониться под ярмом континентальной блокады Александр не мог, если бы даже захотел. Он, в отличие от своего отца, был силён классовым чутьём и понимал, что «благородное российское дворянство», плоть от плоти которого был он сам, ориентируется на Англию против Франции и не позволит ему сменить курс, как не позволило этого Павлу I. Поскольку же войны нельзя было избежать, царь приготовился к худшему, вдохновляясь примером испанцев. «Если император Наполеон начнёт войну со мной, — говорил Александр А. Коленкуру в апреле 1811 г., — возможно, даже вероятно, он разобьёт нас, но это не даст ему мира. Испанцы были часто биты, но они ни побеждены, ни покорены. Между тем они не так далеки от Парижа, да и климат их и ресурсы, и пространства не наши <…>. Я скорее отступлю на Камчатку, но не подпишу в моей завоёванной столице мира!»[765]
В те же апрельские дни 1811 г. Наполеон в письме к своему союзнику, королю Вюртемберга, так охарактеризовал своеобразие фатально назревавшей войны: «Война будет — вопреки мне, вопреки императору Александру, вопреки интересам Франции и России <…>. Всё это — не что иное как театральное представление (une scène d'opéra), и режиссирует его Англия»[766].
Гонку вооружений Россия начала одновременно с Францией. 1 февраля 1810 г. вместо своего alter ego А.А. Аракчеева царь назначил военным министром менее симпатичного ему, но неизмеримо более компетентного М.Б. Барклая де Толли. Именно Барклай возглавил всю подготовку к войне. С 1810 г. резко пошла вверх кривая военных расходов России: 1807 г. — 43 млн руб., 1808 — 53 млн, 1809 — 64.7 млн, 1810 — 92 млн, 1811 — 113.7 млн только на сухопутные войска[767]. Общая численность войск за 1810–1812 гг. удвоилась и составила (учитывая армии, занятые в войнах с Ираном и Турцией, а также гарнизоны по всей России) 975 тыс. человек[768].
В то же время Александр I небывалой активностью использовал военную разведку и дипломатию. Он разрешил Барклаю де Толли учредить при посольствах России за границей службу военных атташе с дипломатическим иммунитетом, которые добывали карты и планы военных операций, данные о численности, дислокации и перемещениях французских войск. В Вене таковым был барон Ф. Тейль фон Сераскеркен, в Дрездене — майор В.А. Прендель, в Мюнхене — поручик П.X. Граббе (будущий генерал и декабрист) и т.д. Но самые ценные сведения доставлял из Парижа флигель-адъютант царской свиты полковник А.И. Чернышев, назначенный в январе 1810 г. «состоять постоянно при Наполеоне»[769].
