М. Франчески и Б. Вейдер проницательно констатировали, что реставрация Бурбонов в 1814 г. «была дважды незаконной»: не только потому, что Бурбоны вернулись к власти «в обозе оккупантов», но ещё и потому, что Наполеон был низложен кучкой предателей в оккупированном Париже, тогда как он «получил императорский мандат голосованием народа, и только такое голосование могло бы низложить его законным путём»[1462]. Всё это для Людовика XVIII было, говоря по-русски, трын-трава. Уверовав в свою силу и подгоняемый ультрароялистами во главе с «диким барином» д'Артуа, он подверг бонапартистов широкомасштабным унижениям и гонениям, от которых страдали и нейтральные слои общества. Вместо прославленного в республике и империи трёхцветного знамени Бурбоны ввели своё белое, которое народ Франции давно уже воспринимал как знамя изменников-эмигрантов. Соответственно трёхцветная кокарда была заменена белой, после чего французские солдаты и офицеры, как правило, хотя и носили белую кокарду, но в глубине своих ранцев хранили, как реликвию, старую трёхцветную. Запрещён был гимн революции, консульства и империи — любимая народом «Марсельеза».
Главное, Людовик XVIII, поощряя реваншизм эмигрантов и попирая статьи собственной Хартии, распределял в стране военные и государственные должности исключительно среди роялистов. Именно эмигранты заняли почти все места в управлении государством, допуская к себе в компанию лишь самых одиозных из бывших наполеоновских служак. Так, военным министром был назначен генерал Пьер Антуан Дюпон, ранее судимый за позорную капитуляцию при Байлене 1808 г. и лишь теперь освобождённый Бурбонами из тюрьмы — сразу на министерский пост. Согласимся с А.3. Манфредом: «Армия усмотрела в этом странном назначении намеренный (и наглый, конечно! — Н.Т.) вызов»[1463]. Не менее наглым вызовом бонапартистам стало назначение на должность префекта полиции Луи Антуана Бурьенна, изгнанного Наполеоном с государственной службы за казнокрадство и взяточничество. А вот Талейран в награду за то, что он «так суетился, так хлопотал, так распинался в своих стараниях посадить Бурбонов на престол»[1464], получил от них важнейший пост министра иностранных дел, который «хромой бес» умудрялся занимать и при Директории, и при Наполеоне.
Шокировал большинство французов и указ Людовика XVIII о том, чтобы отныне день казни его брата (21 января) отмечался во Франции как день национальной скорби. Тем же указом был восстановлен средневековый орден Св. Людовика. Зато орден Почётного легиона, формально не упразднённый, был унижен, как и все его кавалеры-бонапартисты. Мало того, что орденом жаловали без разбора невесть кого, неизвестно, за что, например, «лавочников, торгующих духами в Пале-Рояле»; теперь его просто мог купить кто угодно за малые деньги. В результате «при Бурбонах за период с августа по декабрь 1814 г. кавалеров этого ордена стало гораздо больше, чем при Наполеоне за двенадцать лет его правления»[1465].
Объектом особой ненависти и боязни стала для Бурбонов армия как главная опора Наполеона. Роялисты затеяли в ней грандиозную чистку. По указу Людовика XVIII от 16 декабря 1814 г. были уволены с военной службы 100 тыс. солдат и 10 тыс. офицеров, а ещё 12 тыс. офицеров разных степеней (от младших до высших) король посадил на половинное жалованье[1466]. При этом Старая императорская гвардия «была самым оскорбительным образом удалена из столицы»[1467]. Наверняка Людовик не просто боялся её — он не мог примириться с её реакцией на встречи с ним, Его Величеством Людовиком Желанным. Дело в том, что наполеоновские «ворчуны» больше, чем кто-либо, чувствовали себя в строю перед королём, как удачно выразился Вальтер Скотт, «скорее пленными, выставленными на парад победителей, чем воинами, одержавшими победу»[1468]. Процитирую далее свидетельство очевидца одной их таких встреч (3 мая 1814 г.) авторитетнейшего в то время литератора и политика Франсуа Рене Шатобриана (уверен, эта пространная цитата не покажется читателю скучной, настолько она красноречива и уместна).
