В свите Людовика XVIII выделялся внешней презентабельностью его (а стало быть, и казнённого Людовика XVI) родной брат Карл-Филипп де Бурбон граф д'Артуа, будущий король Франции Карл X, — столь же недалёкий, но гораздо более мстительный и злобный, чем его братья, «дикий барин», общепризнанный глава ультрароялистов, один из организаторов интервенции против собственного отечества, вандейских мятежей и роялистских заговоров против Наполеона. Здесь же были сыновья «дикого барина» — герцог Ангулемский (женатый на своей двоюродной сестре — дочери Людовика XVI и Марии Антуанетты — Марии Терезе Шарлотте) и герцог Беррийский, самый младший отпрыск династии Бурбонов. Все они были обуреваемы помимо стремления восстановить «старый порядок» ещё и жаждой личной мести за своих августейших сородичей. Герцогиня Ангулемская в этом отношении едва ли не превосходила самого Карла д'Артуа. Поскольку роялистская пропаганда возвеличивала её как «ангела доброты», один из соратников Наполеона префект А.-К. Тибодо прокомментировал это определение: «Ангел явился — сухая, надменная, с хриплым и угрожающим голосом, с изъязвлённой душой, с ожесточившимся сердцем, с горящими глазами, с факелом раздора в одной руке и мечом отмщения в другой»[1454]. «То был скорее демон, чем ангел», — заключает А.3. Манфред…[1455]
По данным Ярослава Шедивы, вместе с Бурбонами во Францию возвратились более 30 тыс. эмигрантов, «у которых ничего не было, но которые хотели иметь всё»[1456]. Главное, как подчёркивается в «Истории XIX века» Э. Лависса и А. Рамбо, «эмигранты хотели абсолютной монархии, контрреволюции, восстановления трёх сословий, возврата к режиму 1788 года»[1457]. Осторожный и послушный своим покровителям — монархам шестой коалиции, Людовик XVIII поначалу разочаровал роялистов, особенно — ультра. Союзные монархи — в первую очередь Александр I — заставили короля даровать французам конституционную Хартию (они были убеждены, что без конституции Бурбоны не продержатся у власти). 4 июня 1814 г. Хартия Людовика XVIII была обнародована. Она выглядела довольно либеральной[1458]: гарантировала равенство сословий, право для всех граждан приобретать национальное имущество и занимать любую государственную должность, сохраняла наполеоновскую структуру органов власти, даже Кодекс Наполеона (!) и орден Почётного легиона, хотя и резко ограничивала избирательные права демоса, наделив ими «лишь маленькую кучку очень богатых людей (одну сотню тысяч из 28–29 миллионов населения)»[1459].
Вскоре, однако, выяснилось, что слова Хартии значат мало. Гораздо важнее оказались дела нового режима. Людовик XVIII оценил «романтическое великодушие»[1460] к Бурбонам со стороны союзных монархов. Они, хотя и оккупировали Францию и свели её по Парижскому мирному договору от 30 мая 1814 г. к границам 1792 г., охотно поощряли любой «антибонапартизм». Поэтому король под давлением ультрароялистов начал, что называется, закручивать гайки, чтобы, как удачно выразились Мишель Франчески и Бен Вейдер, «дебонапартизировать» страну[1461]. Словно ни революции, ни консульства, ни империи не существовало, Людовик стал исчислять на официальных документах время своего правления со дня казни его брата (21 января 1793 г), напоминая всякий раз, что идёт двадцать второй год его царствования.
