«Не думаю, чтобы когда-либо человеческие лица имели выражение столь грозное и страшное. Эти израненные гренадеры, покорители Европы, пропахшие порохом, тысячу раз слышавшие свист ядер, пролетавших над их головами, лишились своего вождя и вынуждены были приветствовать дряхлого, немощного короля, жертву не войны, но времени, в столице Наполеоновской империи, наводнённой русскими, австрийцами и пруссаками. Одни, морща лоб, надвигали на глаза громадные медвежьи шапки, словно не желали ничего видеть; другие сжимали зубы, еле сдерживая яростное презрение, третьи топорщили усы, оскалившись, словно тигры. Когда они брали на караул, их исступленные движения вселяли ужас. Никогда ещё, без сомнения, люди не подвергались подобным испытаниям и не претерпевали такой муки»[1469].
Этот подробный рассказ очевидца дополняют краткие зарисовки других современников. Вот одна из них: когда военный министр заставлял солдат бывшей императорской гвардии кричать «Да здравствует король!», «они тотчас добавляли себе в бороды: «Римский»»[1470]. Два таких великих современника, как Анри Мари Стендаль и Вальтер Скотт, которые с противоположных позиций оценивали в своих книгах Наполеона, в один голос констатировали, что ещё до конца 1814 г. во Франции «армия была утрачена для Бурбонов»[1471]. Ещё точнее выразился великий российский историк С.М. Соловьёв: «Правительство Бурбонов было без войска; но войско существовало — и было против правительства»[1472].
Теряя от избытка мстительности всякую меру благоразумия, Бурбоны «осыпали милостями» шуанов (роялистски настроенных бандитов), «служили мессы в память террориста Кадудаля и предателя Пишегрю», прославляли заговорщика и перебежчика Моро[1473]. Игнорируя растущее недовольство населения, Людовик XVIII довольствовался услужливостью наскоро скомплектованных — согласно королевской Хартии — двух палат безропотного парламента: палаты депутатов и палаты пэров. Все бурбонские парламентарии были настолько послушны, что Стендаль с горькой иронией отметил: «Изображение Панургова стада[1474] вполне могло бы стать нашим гербом»[1475].
Смирились с режимом Бурбонов и почти все оставшиеся в живых маршалы Наполеона. Лишь единицы из них (Сюше, Лефевр, Сульт) при этом сохранили достоинство и не холуйствовали перед новым режимом, а непреклонный Даву вообще отказался сотрудничать с ним[1476]. Бернадот, который тешил себя надеждой воссесть с помощью союзников на французский трон, очень скоро понял, что такая награда от шестой коалиции ему не светит, и уехал из Парижа, чтобы уже никогда более туда не возвращаться. «Возможно, — предполагает Рональд Делдерфилд, — это решение ему помогла принять жена Лефевра, в глаза назвавшая его изменником»[1477].
Тем временем Бурбоны, все глубже впадая в мстительный раж, взялись перетряхнуть Институт Франции — по тому же принципу «дебонапартизации». Институт Франции (L'Institute de France) — так с 1806 г. до наших дней называется высшее научное учреждение страны, в состав которого входят Академия наук и ещё четыре академии. По указу Людовика XVIII были исключены из Института 15 членов всех пяти академий (вместе с Наполеоном, Жозефом и Люсьеном Бонапартами — Л.Н. Карно, Г. Монж, Ж.Л. Давид, А. Грегуар и другие «бонапартисты»). Этот указ «ошеломил народ»[1478], тем более что места общеизвестных корифеев отечественной политики, науки и культуры заняли безвестные, но преданные новому режиму дельцы.
