О последних минутах прощания в Мальмезоне с грустью вспоминал Л.-Ж. Маршан. Он до конца своих дней (а доживёт до 1876 г.) не мог забыть, как тепло простился Наполеон 29 июня 1815 г. с «мамой Летицией», Гортензией и Марией Валевской — простился с ними навсегда. Все три женщины провожали его глазами, полными слёз, когда он зашагал от них к четырёхместной карете, запряжённой четырьмя почтовыми лошадьми, сел в неё вместе с Бертраном, Савари и Беккером и, может быть, ещё виделся их воображению, пока карета не скрылась за поворотом на дорогу к Рошфору. Вслед за каретой императора тронулись в путь и экипажи с его свитой. А тем временем туда же, в Рошфор, по договорённости Фуше с Веллингтоном, «торопились встретить будущего пленника по меньшей мере 30 английских кораблей»[1817].
Путь Наполеона к Рошфору с 29 июня до 3 июля 1815 г. живо, в подробностях, напоминал его «полёт орла». Цитирую Анри Гуссе в переводе Д.С. Мережковского: «По всему пути из Мальмезона в Рошфор толпы бежали за ним, с тем же немолчным: «Виват император!», как тогда, при возвращении с Эльбы. Но теперь, зная, что Он покидает Францию, молили, плакали: «Останьтесь, останьтесь с нами, не покидайте нас!» В городе Ниоре 2-й гусарский полк едва не взбунтовался, требуя, чтоб Он принял команду и вёл его на Париж. Эльбское чудо могло бы повториться, если б он захотел; но Он уже ничего не хотел»[1818]. По воспоминаниям Маршана, эскадрон 2-го гусарского полка во главе со своим командиром самовольно взялся сопровождать императора из Ниора в Рошфор, галопом следуя рядом с дверцами его кареты: Наполеон «был не в состоянии избежать восторженного приёма местных жителей, и за пределами города приветствовавших его возгласами: «Да здравствует император!», — но, как только мы проехали несколько лье от города, он не захотел и далее следовать с эскортом гусаров; поблагодарив офицера и весь эскадрон, выдал каждому гусару по золотому наполеондору»[1819].
В Рошфор Наполеон и вся его свита прибыли в 8 часов утра 3 июля. Здесь, по донесению роялистского шпиона, император «был принят как бог»[1820]. Маршан вспоминал: «Самые восторженные демонстрации горожан стали свидетельством горячих чувств, испытываемых народом по отношению к императору. Горожане, собравшиеся под окнами императора, ждали момента, чтобы увидеть его и выразить свои чувства любви к нему и скорби. Император несколько раз выходил на балкон своих апартаментов, и каждый раз толпа народа приветствовала его с неослабным энтузиазмом. Император сохранял хладнокровие, и казалось, что ему безразлично всё происходящее вокруг него»[1821]. «Дивное спокойствие освещало его лицо», — добавляет к этому рассказу Маршана Беккер[1822]. Когда же «к императору пришли делегации от городов и от армии с мольбой не покидать их», он обстоятельно им разъяснил, «что теперь это уже слишком поздно; его советы, мнения и служба были с презрением отвергнуты, враг уже находится в Париже, и его вмешательство означало бы, что к вражескому вторжению на территорию отечества добавились бы ужасы гражданской войны»[1823].
