Еще Екатерина II собиралась осуществить «греческий проект», изгнать «турков из Европы» и восстановить Греческое Царство. Ее второй внук Константин был назван в честь первого христианского Императора Римской Империи Константина Великого, в нем она видела возможного будущего «Царя Цареградского».
Николай I не страдал подобной мегаломанией. В отличие от бабки он куда трезвее и реалистичнее смотрел на открывающиеся перспективы. Занять Константинополь и сокрушить власть султана в Европе означало резким образом нарушить геополитическое равновесие. Образуется десяток мелких племенных государств, нищих и бессильных, которые тут же станут жертвами и марионетками других держав.
А что делать с Константинополем? Отдать его грекам? Но ведь это теперь совсем другие греки, чем те, которые веками строили и защищали когда-то свою Империю. К тому же они ее потеряли – не сумели спасти Царьград от безбожного нашествия. Россия же от такой комбинации ничего не выиграет. Потребуются только новые усилия, жертвы, баснословные расходы, чтобы защищать и содержать Константинополь.
Потому решение Царя было однозначным: Константинополь не брать. В письме графу И. Ф. Паскевичу 1 сентября 1829 года он писал: «Перейдем теперь к случайностям, осуществления которых, молю Бога, не допустить! Это – увидеть нас владыками Константинополя и тем вызвать, следовательно, исчезновение Оттоманской Империи в Европе». Император не исключал, что при стратегической необходимости занятие Константинополя не исключено, но только в случае именно стратегической необходимости. Политико-гегемонистских целей он при этом не имел.
Через полтора десятка лет Император признавался графу Н. П. Киселеву: «У нас есть мечтатели, лелеющие эту мысль (занятие Константинополя
Отход от Константинополя русской армии в 1829 году некоторые особо ретивые националисты будут оценивать как «недопустимое отступление» и даже «как предательство исторического дела». В таких суждениях много демагогии, но мало (или вообще нет) понимания подлинной исторической диспозиции.
Перед Николаем Павловичем в тот момент возникла та самая дилемма, между порывами души и ответственностью власти, или, условно говоря, между устремлением Царства и возможностями Империи. Как человек, полностью воцерковленный, он не мог не желать, чтобы над Святой Софией – матерью всех храмов – был вознесен опять крест. Но ведь это только начало, что же делать потом? Все возникающие ответы были малоутешительными, а точнее говоря – совсем неутешительными. Потому идея Константинополя, предмет упований миллионов православных сердец, была оставлена.
Императора больно задевала эта тема, он старался ее не обсуждать, а возникающие разговоры обрывал, и порой довольно резко. Характерный пример. Осенью 1829 года, уже после заключения Андрианопольского мира, Государь встретил графа С. Г. Строганова (1794–1882), только что вернувшегося из Москвы. «Что говорит Москва?» – спросил его Император. «Москва жалеет, что не занят Константинополь. Старики вспоминают Екатерининское время и вздыхают», – ответствовал граф. Император быстро прекратил беседу, сказав без обиняков: «Я так рад, что у меня общего с этою женщиною только профиль лица». Тема «православного Константинополя» была раз и навсегда изъята из общественного обсуждения.
Николай I, несмотря на явное взаимное недоброжелательство, не мог закрывать глаза на католическую проблему, не мог игнорировать тот факт, что миллионы его подданных считают своим бесспорным авторитетом главу другого государства – Ватикана. Папы, в отличие от патриархов, являлись не только духовными лидерами и авторитетами, но и главой государства, проводящего и вполне определенную международную политику.
Хотя формально деятельность Католической Церкви в России подчинялась юрисдикции государственных ведомств, папские энциклики (послания), буллы (распоряжения) и бреве (мнения), рассылаемые по всем католическим приходам, нередко производили на католиков куда больше впечатления, чем распоряжения имперских властей.
Николай Павлович, всегда во всем ценивший ясность и определенность, стремился и в отношениях с Ватиканом добиться ясности и определенности. С этой целью 1 декабря 1845 года он и нанес визит Римскому папе Григорию XVI, тому самому, кто во время мятежа в Польше так радел за интересы антирусских сил, молился за поражение России. Но обидам не может быть места в политике: интересы государства, империи выше и значимее сиюминутных неудовольствий.
Это было невероятным событием. Впервые Православный Царь посещал главу Церкви, которая веками третировала православных как «еретиков», как «схизматиков». Тем не менее Царь счел необходимым посетить главу Западной церкви.
