Не было сомнений, что исход кампании во многом будет решаться в Крыму, ключ к которому – Севастополь. Император еще летом писал И. Ф. Паскевичу: «Сохранение Крыма, обеспечение Севастополя и фронта для нас первейшая важность; если будем так несчастливы, что лишимся их, вся Россия ощущать будет этот тяжкий удар. Отвратить его, елико возможно, предмет наиважнейший».
Героизм воинства поражал и воодушевлял, а Император не стеснялся выражал свои чувства. Когда стало известно, что 5 октября в Севастополе при вражеском обстреле погиб вице-адмирал В. А. Корнилов, руководивший обороной города, то отреагировал немедленно. 12 октября последовало Высочайшее повеление:
«Вдове покойного генерал-адъютанта Корнилова, падшего при обороне Севастополя, производить из государственного казначейства, вместе с детьми, по 5000 рублей серебром, независимо от пенсиона, следующего ей из Инвалидного комитета. Сыновей в пажи. Бастион, где он убит, назвать по нем. Витали заказать памятник ему, который воздвигнуть на месте, где он погиб».
Через два дня Монарх направил личное письмо вдове Корнилова, в котором не скупился на изъявление искренних чувств. Корнилов был назван «одним из моих любимейших сотрудников». Далее в послании говорилось: «Глубоко сочувствуя скорби всего флота и Вашей горести, я не могу более почтить память покойного, как повторив с уважением последние слова его. Он говорил: „Я счастлив, что умираю за Отечество“. Россия не забудет этих слов, и детям Вашим переходит имя, почтенное в истории русского флота».
На Императора помимо государственных и военных забот обрушивались и семейные проблемы. Сыновья в Крыму, на передовой линии; каждый день можно быть ждать самых нежелательных и печальных известий.
В конце ноября новое несчастье: в Гатчине тяжело заболела Александра Федоровна. Несколько дней она находилась между жизнью и смертью, а Николай Павлович находился рядом. Его Александра, милая, верная, навек единственная Аликс, может его покинуть – такая мысль способна была убить; гнал ее от себя. Фрейлина А. Ф. Тютчева, близко наблюдавшая за развитием событий в Гатчине, оставила яркую зарисовку в дневнике, датированную 24 ноября:
«Вид Государя пронизывает сердце. За последнее время он с каждым днем делается все более и более удручен, лицо озабочено, взгляд тусклый. Его красивая и величественна фигура сгорбилась как бы под бременем забот, тяготеющих над ним. Это дуб, сраженный вихрем, дуб, который никогда не умел гнуться и сумеет только погибнуть среди бури. Со времени болезни Императрицы, при мысли о возможности ее смерти, несчастный Император совершен утратил бодрость духа. Он не спит и не ест.
Он проводит ночи в комнате Императрицы, и так как больную волнует мысль, что он тут и не отдыхает, он остается за ширмами, окружающими кровать, и ходит в одних носках, чтобы его шаги не были ей слышны. Нельзя не быть глубоко тронутым при виде такой чисто человеческой нежности в этой душе, столь надменной по внешности». Господь сжалился, Императрица оставалась на этом свете и довольно быстро полностью оправилась от болезни…
Дела на военных и политических фронтах не были столь же радостными. Когда к концу 1854 года выяснилось со всей определенностью, что англо-французскому воинству не удастся овладеть Севастополем и утвердить свое господство в Крыму, то обозначилась новая угрожающая перспектива: австрийское вторжение в Россию.
В августе 1854 года Вена от «имени великих держав» выдвинула план мирного урегулирования, состоявший из четырех пунктов:
1. Замена русского покровительства над Дунайскими княжествами протекторатом пяти держав.
2. Свобода судоходства по Дунаю, с установлением международного контроля над устьем.
3. Пересмотр конвенции 1841 года о Черноморских проливах.
4. Замена покровительства России православному населению Турции коллективными гарантиями.
Тайные и явные враги России не только хотели заменить установившиеся правовые отношения и свести на нет суверенные права Царской Империи в районе Черного моря, но и стать арбитром в делах Православного Востока. Николай Павлович был возмущен этой «миролюбивой нотой» и распорядился «не давать ей ходу».
В Петербурге знали, что английские и французские дипломаты развили бурную активность, чтобы различными посулами склонить Вену к войне. Было известно, что якобы «принципиально» этот вопрос уже решен. Австрия тянула, объясняя свою медлительность «техническими условиями».
Конечно же, пыл венских авантюристов сдерживали не «технические условия», не проблемы мобилизации, а страх. Австрияки не забыли военное мужество русской армии и ратные подвиги русских, которые они гласно никогда не признавали, но которые являлись историческим фактом. Сама австрийская армия умудрилась почти за целый век не выиграть самостоятельно ни одной сколько-нибудь значительной военной кампании. Победы были только там, где противник был заведомо и многократно слабее или где существовала коалиция с той же Россией.
