Здесь уместно одно замечание, так сказать, общеисторического свойства. В западноцентричной отечественной историографии уже с давних времен повелось резко критически высказываться о Крымской войне, судить беспощадно всех должностных лиц, которые «не сумели» и «не смогли» дать отпор, потому что чуть ли не все являлись «бездарностями» и «никчемностями». Однако существуют принципиальные вопросы, обычно в трафаретном потоке инвектив не возникающие.
Ну хорошо, Россия потерпела неудачу. А западные страны? Они что, победили? Они чего добились и добились ли того, чего хотели? Ведь ничего из того, на что рассчитывали, не достигли, а все их стратегические комбинации, все разработки «блестящих стратегов» окончились в России полным фиаско. Ни один план, ни один срок военной операции никогда не был выполнен.
Ну и главное и основополагающее: не то что капитуляции России, но даже капитуляции какой-то части армии так и не удалось добиться. Фактический крах, а затем ложь и ложь без конца. Ведь не за завоевание же безлюдных крымских холмов велась кампания, за время которой Франция потеряла более 120 тысяч человек, а Англия – около 50 тысяч. (Потери России составили около 120 тысяч человек.)
Да, в марте 1856 года Россия заключила Парижский мирный договор, который был оскорбительным для ее чести. Да, она потеряла право иметь на Черном море флот, которого тогда уже не существовало, но это были совсем не те замыслы и планы, которые вынашивали в Лондоне. «Приз победителей» оказался настолько жалким, что до сих пор английские и французские историки об этой фактически внеевропейской войне говорят мельком, как каком-то «досадном недоразумении». Кстати, первым это выражение – «досадное недоразумение» – использовал Наполеон уже в конце 50-х годов, с горечью осознавший, что война с Россией для Франции не имела никакого смысла.
Английский министр иностранных дел лорд Дж. Кларендон (1800–1870), явившись на конференцию в Париж, стал требовать ни много ни мало отказа России от Кавказа, Крыма, Финляндии и Польши! Это была истерика, вызванная «расстройством чувств» одного из главных глашатаев войны. Естественно, что все эти «требования» так и остались за пределами внимания участников переговоров…
Уже к концу 1854 года в Англии начали понимать обреченность всей русской авантюры. Газеты трубили о каком-нибудь сражении при реке Альма или при Балаклаве как о «величайшей победе», чуть не равной по значению битве при Ватерлоо. На самом деле все было безнадежно по своей безрезультативности.
Известный английский политик Бенджамин Дизраэли (лорд Биконсфильд; 1804–1881) писал своей знакомой леди Лондондерри: «Вам не следует удивляться, что я несколько устал от этих пустых, безрезультативных побед, побед вроде тех, что были одержаны у Альмы, Инкермана и Балаклавы, которые, может быть, и являются славными, но не имеют никакого значения».
В еще более резкой форме русскую авантюру осуждал один из известных политиков Франции и писатель Адольф Тьер (1797–1877). Летом 1854 года он писал:
«В настоящий момент в Париже и Лондоне все охвачены головокружением, невежественная публика представляет себе, что нет ничего легче, чем укротить и унизить Россию… В Париже и Лондоне льстят себя надеждою, что демонстрацией больших морских сил на Балтике и на Черном море можно устрашить Россию. Что же говорят тем, кто желает восстановить мир? Что для того, чтобы получить этот мир, надо продолжить войну быстро и энергично.
Это – сакраментальные выражения; они раздаются в английском парламенте, они не перестают фигурировать в официальных документах, в речах подкупленных газет. Как будто достаточно одного усилия одной счастливой попытки, бомбардировки какой-нибудь крепости, сожжения эскадры, чтобы заставить обширную и могущественную Российскую империю просить пощады. Таково заблуждение кабинетов Парижа и Лондона, и они убедили в его истинности слепцов»…
Вторжение союзников в Крым стало тяжелой новостью для Николая Павловича. Теперь уже не оставалось сомнений, что интервенты намерены надолго и всерьез воевать с Россией. Ни с чем они теперь не уйдут. Ставки невероятно высоки, а дельцы от политики и в Лондоне, и в Париже слишком многое поставили на карту.
Интервентов России требовалось или быстро разгромить, или готовиться к долгому противостоянию. На первое надежд было мало. Англо-французский корпус был прекрасно технически оснащен, у него была налажена система доставки и обеспечения. Да и на море они безраздельно преобладали. Русский флот – почти исключительно парусные корабли, передвижение которых зависело от капризов погоды, а у неприятеля почти все – паровые (винтовые). У них и водоизмещение было больше, и грузоподъемность, да и скорострельные орудия давали огромное преимущество.
