Николай же Павлович требовал для службы полной отдачи сил, исполнения регламентов во всей их полноте. Это одна из причин, вызывавшая нерасположение у некоторых чинов гвардии.
Другая, еще более важная, та, которую Милорадович назвал «почти инстинктом». За три четверти века – от смерти Петра в январе 1725 года до убийства Павла I в марте 1801 года – в России сменилось восемь монархов. Трое из них – Иоанн Антонович, Петр III и Павел I – были убиты, причем двое – Петр Федорович и Павел Петрович – той самой «гвардией», учрежденной некогда Петром I по западноевропейскому образцу. И никто из исполнителей и организаторов злодеяний не только не был как-то серьезно наказан, но даже не было учинено хотя бы формальных следственных действий!
Убийство Павла вообще воспринималось в среде высшего дворянства, откуда и черпались кадры гвардейского офицерства, «благодеянием», «спасительной мерой». Подобная психология оправдания и греха, и тяжелейшего антигосударственного деяния неизбежно порождала атмосферу вседозволенности и правового нигилизма.
Личные пристрастия какой-то небольшой группы лиц, в данном случае некоторых гвардейских чинов, ставились не только выше формального закона, но и всего христианского мироустроения. Потому и стал возможным новый военный заговор, в котором принимали участие десятки представителей «лучших фамилий» России. Как замечательно образно выразился по этому поводу А. С. Грибоедов (1790–1829), «сто прапорщиков» вознамерились «переменить весь государственный быт России».
От идеи о «необходимости» убийства Императора Павла до мысли о «необходимости» истребления всей Династии понадобилось появление всего одного поколения новых «прапорщиков»!
После кончины Александра I оставались две коронованные особы: Императрицы Елизавета Алексеевна и Мария Федоровна. Первая находилась рядом с телом покойного супруга, и о ней ничего слышно не было. Мария же Федоровна пребывала в Зимнем дворце, металась по апартаментам и ждала развития событий, уповая на милость Господа.
Царские секретные пакеты лежали там, куда их определил Александр I, а на каждом из них начертано было рукой Императора: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». Их необходимо было вскрывать по воле Монарха, но, когда «Благословенного» не стало, никто не отдавал никаких распоряжений о том, кто это должен был делать и в чьем присутствии.
Митрополит Филарет, в ту пору архиепископ, который и ранее предчувствовал «затруднения», вспоминал, какие именно. Его угнетала мысль, что ему «выпал странный жребий быть хранителем светильника под спудом». Более двух лет продолжалось это состояние неопределенности, притом что о нежелании Константина Павловича править было известно, но исключительно неофициально. Граф А. А. Аракчеев в августе 1823 года заявил Филарету, что в этом деле «Государю не угодна ни малейшая гласность».
Известие о смерти Императора поступило в Москву 28 ноября, а 29 ноября архиепископ встретился с высшими должностными лицами Москвы и провел с ними серию совещаний.
Владыка высказывал вполне обоснованное мнение, что, возможно, Цесаревич «не знает о существовании сего акта и намерение свое считает не получившим утверждения; что по сему он может быть убежден в принятии Престола и что мы можем получить из Варшавы Манифест о вступлении на престол Константина Павловича, прежде чем успеем получить из Петербурга Манифест о вступлении на Престол Николая Павловича». Ситуация представлялась вполне вероятной.
Пакет был распечатан в Успенском соборе в присутствии всех должностных лиц Москвы только 18 декабря, когда произошли уже мятежные события в Петербурге и получен был рескрипт Государя Николая Павловича о восшествии его на Престол.
Совершенно легкомысленно, преступно легкомысленно, вел себя Константин Павлович. Он находился в Варшаве и узнал о смерти Брата-Императора вечером 25 ноября. Он впал в состояние печали и сделал совсем не то, что требовалось в эту опасную минуту. Вместо того чтобы немедленно отбыть в Петербург и лично приветствовать Императора Николая, он поступил совершенно иначе: остался в Польше «в теплых объятиях» княгини Лович.
Через три дня (!!!) он отправил в Петербург младшего брата Михаила Павловича с двумя письмами. Последний так удачно в тот момент оказался в Варшаве. Одно письмо было адресовано Николаю Павловичу, другое – Марии Федоровне. В них содержалось подтверждение его нежелания принимать Корону и согласие о передаче ее Николаю Павловичу.
По пути в Петербург Михаил Павлович узнал, что Николай Павлович и гвардия принесли присягу Константину! Великий князь прибыл в Петербург рано утром 3 декабря и сразу же встретился с Матушкой. Затем приглашен был к Марии Федоровне и Николай Павлович.
Все царедворцы обступили Михаила, стараясь выведать у него, принес ли он присягу «Его Императорскому Величеству Константину». Михаил твердо ответил «нет», что повергло всех в состояние, близкое к шоку. Если Михаил Павлович, близкий к Константину, не дал клятвы, значит, в России нет Самодержца!
