Николай I стремился избежать крови; он надеялся, что люди одумаются и все закончится миром. Однако с каждой минутой становилось все более ясным, что мятежники ничего слушать не желают. По его словам, «шум и крик делались беспрестанны, и частые выстрелы перелетали чрез голову».
Император не терял надежды до последней возможности. «Выехав на площадь, желал я осмотреть, не будет ли возможности, окружив толпу, принудить к сдаче без кровопролития. В это время сделали по мне залп; пули просвистали мне через голову, и, к счастью, никого из нас не ранило».
Надвигались ранние зимние сумерки, надо было принимать решительные меры. Был дан приказ кавалерии атаковать. Атака не удалась; кони скользили по гололеду, а палаши (сабельные клинки) не были взяты на изготовку.
После этого генерал-адъютант князь И. В. Васильчиков (1776–1847) – командующий Отдельным гвардейским корпусом – произнес то, что было так нежеланно Императору: «Ваше Величество, нельзя терять ни минуты; ничего не поделаешь: нужна картечь!» В ответ прозвучало: «Вы хотите, чтобы я пролил кровь моих подданных в первый день моего царствования?» Генерал был непреклонен: «Чтобы спасти вашу Империю». Николай Павлович и сам это прекрасно понимал. Приказ «Пли!» был отдан.
Несколько залпов из орудий, сначала поверх мятежников, а затем, после их упорного нежелания разойтись, и по толпе, решило дело. Мятежники побежали по Английской набережной, по Галерной улице, а кто-то по льду Невы на Васильевский остров. В считаные минуты площадь около Медного всадника опустела. Николай Павлович приказал всех отыскать, арестовать и доставить «для дознания»…
«Восстание» фактически завершилось. Правда, через несколько дней под руководством полковника С. И. Муравьева-Апостола (1795–1826) и поручика М. П. Бестужева-Рюмина (1803–1826) поднялся мятеж в Черниговском полку, расквартированном далеко на юге, в местечке Трилесы. Но эта акция значения уже не имела: все было решено на исходе дня 14 декабря в Петербурге.
Потрясенный происшедшим, Н. М. Карамзин восклицал в одном из писем в конце декабря 1825 года: «Вот нелепая трагедия наших безумных либералистов. Дай Бог, чтобы истинных злодеев нашлось между ними не так много. Солдаты были только жертвой обмана. Иногда прекрасный день начинается бурею. Да будет так и в новом царствовании!»
Мятеж был подавлен, но требовалось выяснить все нити заговора, выявить всех участников, всех действующих лиц. Быстро стало ясно, что многие из зачинщиков на площади не присутствовали, прячась по разным домам и квартирам. И еще главное, что надлежало установить: чем руководствовались заговорщики, какие мысли, идеи подвигли их открыто, с оружием в руках бросить вызов всему многовековому устройству русской жизни.
По мере выяснения начала вырисовываться ужасающая картина. Вожди мятежа строили далекоидущие планы. В их среде было два главных течения. «Умеренное», выступавшее за монархическое начало, и «радикальное», ратовавшее за республиканское правление и уничтожение Царской Династии. Однако тон задавали «непримиримые», такие как П. И. Пестель, который лично брался «ликвидировать» членов Династии…
Первые арестованные по делу мятежа были доставлены в Зимний дворец уже вечером 14 декабря. Император лично их допрашивал и понял, что «многие впали в заблуждение», однако далеко не все. Некоторые руководствовались злонамеренными планами.
Императору было горько и больно осознавать, что он с некоторыми служил в Гвардии, знал их давно, но и представить не мог, каковы их истинные умонастроения. Теперь же стало открываться такое, на что раньше никакой фантазии не хватило. Около 60 гвардейских офицеров были причастны к заговору!
Оказалось, что мятежники назначили своим руководителем, «диктатором», полковника князя С. П. Трубецкого (1790–1860). Однако тот на площади не показался и спрятался в доме своего тестя, графа И. С. Лаваля (1761–1846)[69], у австрийского посланника (его свояка). Понадобились личное распоряжение Монарха и визит министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде, чтобы австрийский посланник Людвиг Лебцельтерн согласился выдать князя, который тут же был доставлен во дворец[70].
Он был тринадцатым офицером, доставленным во дворец и представшим перед Императором. Часы показывали 7 часов утра 15 декабря.
Потом рассказывали, что Трубецкой, спасая свою жизнь, валялся у Монарха в ногах, молил о пощаде того, кого еще вчера называл «тираном». Николай Павлович лично беседовал с «диктатором»; генерал К. Ф. Толь бессменно вел протокол дознания. Как заметил потом Николай I, «моя решимость была, с самого начала, – не искать виновных, но дать каждому оговоренному возможность смыть с себя пятно подозрения».
