«Боже, Царя храни!» оставался национальным гимном в России более восьмидесяти лет. Это было самое часто исполняемое произведение, при первых величественно-патетических звуках которого на глазах многих навертывались слезы.
После крушения Монархии одним из первых решений Временного правительства в марте 1917 года стало запрещение исполнения гимна. Он категорически был запрещен и в белой армии, причем особая директива А. И. Деникина квалифицировала его публичное исполнение как «преступление».
Естественно, что гимн и все произведения, где хоть как-то просматривалась мелодия, были категорически запрещены и коммунистами. После многих десятилетий строжайшего табу первое публичное исполнение замечательного Русского гимна случилось лишь на исходе «коммунистического рая» – в 1990 году.
Николай Павлович в качестве Самодержца в декабре 1825 года унаследовал не только собственно Верховную власть в огромной Империи, но и все социальные и экономические отношения и институты, которые в ней существовали. Одним из них являлось крепостное право.
Тот факт, что за тридцать лет своего правления он его не отменил, всегда служил главным «обвинением» по адресу Императора. Сторонним людям, не обремененным национальным долгом и государственной ответственностью, всегда кажется, что исторические проблемы можно решать простым «мановением руки». Якобы только «корыстные интересы» помещиков-дворян, которые Николай I только «выражал» и «отстаивал», и явились причиной сохранения института крепостничества. Таков расхожий идеологический штамп.
Так как мировоззренческая полемика не является в данном случае предметом рассмотрения, то очертим базовые исторические факторы как возникновения и существования «крепостного права», так и отношения к нему Императора Николая Павловича. Важно подчеркнуть, что любую историческую коллизию, в том числе и вышеуказанную, необходимо рассматривать лишь в реальных обстоятельствах времени и места. Только таким путем можно избежать столь распространенной примитивной событийной модернизации.
Крепостное право, т. е. собственность землевладельца на крестьянина-производителя, существовало во всех странах Европы. Там, в отличие от России, эти отношения начали складываться куда раньше: уже в XI–XII веках основная масса крестьян в Англии, Франции, Италии, Германии, Швеции, Дании и других странах являлась «собственностью» феодалов-землевладельцев.
На Руси такого тотального закрепощения в ту эпоху просто не существовало. Историки просматривают наличие каких-то признаков и в период Древнерусского государства (холопы), но институт крепостничества тогда не сложился. Его время наступило позже.
В XV, XVI веках, но особенно в XVII веке прикрепление крестьян к земле, а земли к собственнику создавало характер зависимости де-факто, которая постепенно оформлялась и де-юре. Но крестьяне сами по себе все еще не являлись «собственностью»; основная их масса все еще сохраняла относительную свободу. Полное и окончательное торжество собственности на людей наступило при Императоре Петре I и его преемниках.
Мобилизация всей социальной и хозяйственной жизни страны во имя интересов Империи привела к полному закабалению. В 1741 году помещичьи крестьяне были отстранены от «присяги на верность», т. е. потеряли последние признаки гражданских прав. Землевладельцы становятся собственниками не только земли, но и крестьян. Их можно было продавать, дарить, ссылать в Сибирь, отправлять на каторжные работы.
Крепостное право стало фактически рабством, хотя эти понятия и нельзя просто отождествлять. «Говорящая скотина», то выражение, которое передает польское слово «быдло», использованное «панами» по отношению к крестьянам украинцам и белорусам, в России не имело распространения.
Дело, конечно же, было не в словах-определениях, а в существе проблемы. Даже в самые «разнузданные годы» крепостничества, как то было при Екатерине II, все равно сохранялись нормы и ограничения для барина. Убийства, развратные действия, истязания крепостных считались тягчайшими преступлениями.
Конечно, юридическое право собственности на людей иначе, как «рабством», назвать нельзя. Точнее сказать, это являлось одной из форм рабства. При этом следует учитывать, что раб, трудившийся на плантациях в каком-нибудь штате Алабама, и крепостной крестьянин, скажем, Орловской или Тверской губерний – это было далеко не одно и то же. Североамериканский раб не имел ничего.
Русский же крепостной крестьянин имел скот, инвентарь, какой-то домашний скарб; в его распоряжении был надел земли, который он обрабатывал наряду с землей барина и с которого «кормился».
