Николай Павлович весьма ценил Львова и впоследствии не стесняясь демонстрировал свое расположение публично. Он не раз приезжал на музыкальные вечера, которые устраивал композитор в своем доме. Естественно, что этот факт немедленно привлек внимание высшего общества, и публика пользовалась всеми средствами, чтобы попасть в дом Львова на Караванной улице, куда он переехал в 1840 году.
Барон М. А. Корф после посещения одного из таких вечеров записал в дневнике 18 марта 1843 года: «Хотя Львов только полковник, однако на его концерте присутствовали и все министры, и вся знать; что, впрочем, дань не столько его таланту, сколько тому, что на концертах его всегда бывают – как были и нынче – Государь и Наследник».
В своих воспоминаниях Львов привел ряд интересных подробностей, касающихся повседневных музыкальных занятий Царской Семьи, которые у других мемуаристов не встречаются.
У Императрицы давно было заведено время от времени устраивать музыкальные вечера. В 1834 году Государю «пришла на ум мысль» составить собственный семейный оркестр с привлечением некоторых завсегдатаев царских вечеров. Он попросил Львова написать небольшие произведения для будущих исполнителей, причем роли были вполне уже распределены.
«Мы могли бы кое-что сыграть, Императрица играет на фортепиано, я на трубе, Матвей Виельгорский[78] на виолончели, Апраксин[79] на басу, ты на скрипке, Михаил Виельгорский, Волконский Григорий[80], Бартенева, Бороздина могут петь, и дети могли бы участвовать на чем-нибудь. Право, можно что-нибудь составить; попробуй».
Львов «попробовал», и получилась незабываемая интермедия, которая повторялась не раз.
«На другой же день, – вспоминал композитор, – я написал маленькую пьеску для этих голосов и инструментов и, собрав у себя музыкантов, попробовал. Показалось недурно, и я, предупредив графа Бенкендорфа, явился во дворец в 7 часов вечера. Меня приняли, и вся Фамилия сбежалась слушать, и лишь сыграли сочиненную пьеску.
Государь пошел за трубой, Императрица села за фортепиано, стали пробовать каждый свою партию, тотчас назначили день для первого домашнего концерта. Это было 10 марта 1834 года, и с тех пор занятие это так понравилось, что всякий месяц, раза по два или три, концерты возобновлялись, я должен был сочинять и перекладывать новые пьесы, которые получили общее название „штучки“».
Дочь Царя Ольга Николаевна потом описала музыкальные пристрастия отца. Когда тот узнал от Митрополита Филарета, что Петр I пел в церковном хоре, то немедленно решил последовать его путем.
Тут же был приглашен Львов, сочинивший особые песнопения, «между ними „Отче наш“ и чудесную „Херувимскую“, специально для Адини[81]. По воскресеньям, перед обедней, все собирались, чтобы прорепетировать, если нужно было петь новые песнопения к празднику, а главное, прокимен[82], который имел на все 52 недели года для каждого воскресения свое собственное название и молитву».
Николай Павлович зорко следил за правильностью исполнения и постоянно экзаменовал на сей предмет детей. По словам Ольги Николаевны, «у Папа стало с тех пор привычкой узнавать прокимен для следующего воскресенья заранее. Его глаза встречались с нашими, когда пели очередной прокимен, и Саша потом в память этого делал то же самое. Если присутствовал кто-либо из нас, певцов тогдашнего доброго времени».
Но более двадцати лет, до самой смерти, особые сильные чувства вызывал гимн «Боже, Царя храни!». Это было единственное произведение, вызывавшее порой слезы на глазах Царя. В 1841 году, после концерта в зале Дворянского собрания в Петербурге, признавался А. Ф. Львову: «Никогда так музыка на меня не действовала, как сегодня; мне совестно было, я прятался за колонну, чтобы никто моих слез не видел; ты заставил меня войти в самого себя».
Львов описал один эпизод, имевший место в Царской Семье в конце 30-х годов. В один из вечеров Императрица, Наследник и три Великие княжны по желанию Императрицы решили исполнить «Боже, Царя храни!». Львов аккомпанировал, Александра Федоровна начала первая, затем и остальные подхватили.
«В самое это время Государь спускался по лестнице. Услышав пение, он остановился, слезы покатились из его глаз; наконец, он вошел, кинулся целовать жену, детей, и легко можно вообразить, как мы все были тронуты до глубины сердца, видя истинное счастье семейное в доме Царском; а я, конечно, более других был счастлив, что сочинил музыку, которая при подобных минутах была пета».
Царь всегда чрезвычайно трепетно относился к гимну-молитве, не считая возможным исполнять ее в любой ситуации и по первому желанию. Однажды он стал свидетелем того, как дочери собрались у рояля и на разные голоса пытались исполнять «Боже, Царя храни!». Император считал подобное недопустимым:
«Вы хорошо пели, и я знаю, что это из доброго побуждения. Но удержитесь впредь: это священный гимн, который нельзя петь при всяком случае и когда захочется, „к примеру“ и почти в игре, почти пробуя голоса. Это можно только очень редко и по очень серьезному поводу».
