Когда Цесаревич Александр совершал путешествие по России в 1837 году, то отец в одном из первых писем предупреждал его: «Не одного, а многих увидишь подобных лицам „Ревизора“, но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, но зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным».
Гоголя Император безусловно относил к людям, обладавшим большим талантом, а потому и не раз помогал ему. Трудно даже вообразить, как сложилась бы творческая судьба писателя, если бы не монаршее покровительство. Не исключено, что чиновная рать типа гоголевского городничего могла бы затереть, а то и растоптать несравненный талант Николая Васильевича. Сам Гоголь высоко оценивал «благосклонность Государя», проявленную тогда, когда против него «восставало мнение многих».
Когда Гоголь попадал в безвыходные житейские ситуации, то первая мольба о помощи была обращена к Самодержцу. Весной 1837 года в Риме он оказался без всяких средств, голодал, впал в отчаяние. И тогда отправил письмо на «Высочайшее имя». В нем все сказал без прикрас, без утайки:
«Я болен, я в чужой земле, я не имею ничего – и молю Вашей милости, Государь: ниспошлите мне возможность продлить бедный остаток моего существования…» Отклик немедленно последовал: Гоголь получил «вполне порядочную» сумму.
Через несколько лет дело вообще дошло, по представлениям чиновного мира, «до невозможного». В 1845 году Гоголю была назначена постоянная государственная пенсия в тысячу рублей серебром, или в три с половиной тысячи рублей ассигнациями.
В воспоминаниях А. О. Смирновой-Россет рассказана предыстория. Жуковский, находившийся в Германии, попросил Смирнову ходатайствовать перед Государем о помощи гению. На одном из вечеров в Зимнем она улучила момент и «настигла разговором» Монарха. Просьба была передана и воспринята благосклонно.
На следующий день Смирновой учинил настоящий разнос всесильный тогда шеф Третьего отделения граф Алексей Орлов[76]. Это было совершенно для него непостижимо: «незнаемо кто», не имеющий ни чинов, ни званий, ни подвигов, удостаивается такой милости, о которой другие мечтают десятилетиями! И все – эти «просители», «любезники», которым государь по доброте сердца не может отказать!
Губернаторша (ее муж тогда был калужским губернатором) услышала из уст графа гневное обвинение: «Как вы смели беспокоить Государя и с каких пор вы – русский меценат?» Но Смирнова была не той дамой, которую можно было напугать. Она дала достойный отпор: «С тех пор, как Императрица мне мигнет, чтобы я адресовалась к Императору, и с тех пор, как я читала произведения Гоголя, которых вы не знаете, потому что вы грубый неуч и книг не читаете…»
Монолог «черноокой Россет» был прерван Царем, который, «обхватив меня рукой», сказал Орлову: «Я один виноват, потому что не сказал тебе, Алеша, что Гоголю следует пенсия». Завершая свой рассказ, мемуаристка заметила, что вскоре Гоголь деньги получил и «поехал в Иерусалим»…
Музыкальные пристрастия Монарха мало менялись со временем; он всегда любил церковное пение и военные марши. Итальянское же оперное искусство воспринимал всегда внимательно, с интересом. Он слышал не раз известнейших оперных певцов того времени: тенора Дж. Рубини (1794–1854), баритона А. Тамбурини (1800–1876), «первую певицу Европы» меццо-сопрано Г. Малибран (1808–1836) и не менее знаменитую ее сестру П. Гарсия-Виардо (1821–1910). При этом никогда не испытывал сильных эмоциональных потрясений.
Иное дело – русская музыка, русское музыкальное творчество. Здесь особое место с самого начала занимал родоначальник русской классической музыкальной школы Михаил Иванович Глинка (1804–1857). Его оперы «Жизнь за Царя» («Иван Сусанин», 1836) и «Руслан и Людмила» (1842) нашли в лице Монарха не только заинтересованного слушателя, но и покровителя.
Это было тем более важно, что многие тогда и не представляли, что может быть какая-то высокая «русская музыка». Народные песни – это понятно, но оперная сцена предназначена только для итальянцев! Самодержец считал иначе. В 1837 году он назначил молодого композитора и дирижера М. И. Глинку капельмейстером придворной певческой капеллы. Установка его была проста, но вполне определенна:
«Глинка, я имею к тебе просьбу и надеюсь, что ты не откажешь мне. Мои певчие известны по всей Европе и, следовательно, стоят, чтобы ты занялся ими. Только прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами».
Еще раньше Николай I был озадачен «русификацией» Русского национального гимна. В конце 1833 года Император поручил офицеру Свиты и композитору А. Ф. Львову (1798–1870) написать музыку русского гимна, особо подчеркнув, чтобы в мелодии и в тексте не было бы «фанфарных звучаний, призывов к победе, а звучала музыка, близкая к молитве».
Это было тем более важно, что в 1834 году намечалось открытие грандиозного, самого большого в Европе памятника в честь победы над Наполеоном – Александрийской колонны (событие состоялось 30 августа 1834 года).
