Смирнова-Россет, прекрасно знавшая и Пушкина, и Бенкендорфа, как и их напряженные отношения, написала: «Мне кажется, что ему (Бенкендорфу
Может быть, граф Бенкендорф во имя «спокойствия в Империи» и готов был «закрыть литературу», но то было не в его власти. Ничего он не мог поделать и с Пушкиным, которого почитал Царь. Если бы не высочайшее попечение, то можно не сомневаться в том, что чиновная рать вместе с великосветской чернью очень быстро покончили бы с Пушкиным: выпроводили его из столицы и надежно «закляпили» бы ему рот.
В 1828 году защита Царя спасла Пушкина от серьезной кары. С подачи Митрополита Петербургского Серафима (Глаголевского; 1763–1843) в Святейшем Синоде затеяли расследование «возмутительного богохульства»: создали «следственную комиссию» и завели дело о поэме «Гавриилиада»[108], где в недопустимом, ерническом тоне говорилось о Святом Семействе.
Тотчас подключилось Третье отделение и прочие. Главнокомандующий войсками в столице граф П. А. Толстой (1771–1844) и генерал Бенкендорф готовились «раскрутить дело». Хотя авторство «Гавриилиады» было неизвестно, многие уверенно называли в качестве такового А. С. Пушкина.
28 августа 1828 года последовала «Высочайшая резолюция» на докладе «комиссии» для расследования дела о «Гавриилиаде»: «Толстому призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я верю его слову. Но желаю, чтоб он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем».
Монарх не верил в авторство Пушкина, который первоначально на допросе в «комиссии» свое авторство отрицал. Когда вопрос ему задали от имени Царя, то он уже не мог говорить неправду. Пушкин написал письмо Николаю I, где признал авторство, покаялся, заявив, что это «грехи молодости»[109]. Николай Павлович понял и принял объяснения. Однако желающих продолжить историю было еще достаточно.
Новый удар попытался нанести управляющий Собственной Его Величества канцелярией статс-секретарь Н. Н. Муравьев (1775–1845), составивший специальную записку об этом «деле». Резолюция Монарха решила все раз и навсегда: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено».
Нельзя сказать, чтобы Пушкину доставляло особую радость цензорство Царя. Конечно, оно избавляло от ненужных и изматывающих ограничительных рогаток на других уровнях, но создавало специфические проблемы. Царское решение нельзя было оспорить, нельзя было никому пересмотреть. Здесь возникали сложности, иным авторам не известные. Так получилось с драмой «Борис Годунов».
Осенью 1826 года она была представлена Царю, который прочел ее в кругу Семьи и написал заключение, которое Бенкендорф и препроводил автору: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою (Пушкин называл ее в первом варианте „комедией“
Пушкин не принял эту критику, решив не публиковать произведение. Когда же через несколько лет он вознамерился жениться и надо было приводить в порядок денежные дела, встал вопрос и об издании «Годунова». Надо было получить санкцию Царя. Пушкин отправил просьбу «по принадлежности» – Бенкендорфу.
В письме обозначил причины разногласий с Царем и невозможность изменить то, что изменению не подлежит: «Государь соблаговолил прочесть ее, сделал мне несколько замечаний о местах слишком вольных, и я должен признать, что Его Величество был как нельзя более прав». Но не все замечания возможно было переделкой устранить: «Драматический писатель не может нести ответственности за слова, которые он влагает в уста исторических личностей. Поэтому надлежит обращать внимание лишь на дух, в каком задумано всё сочинение, на то впечатление, которое оно должно произвести. Моя трагедия – произведение вполне искреннее, и я по совести не могу вычеркивать того, что мне представляется существенным». Пушкин просил разрешение опубликовать «Годунова» в том виде, как он существует.
Неизвестно, как этот «возмутительный вызов» власти воспринял Бенкендорф, но известно, что Царь признал правоту Поэта. «Годунов» увидел свет в конце декабря 1830 года.
Николай Павлович высоко ставил моральные качества Пушкина. Он верил его слову. Знал, что он никогда не сможет солгать, предать доверие. Царское мировоззренческое кредо оставалось всю жизнь неизмененным: «Я ненавижу хитрых, лукавых людей; вместо того, чтобы идти прямо к цели, они всегда ищут окольных путей, они всегда оставляют себе лазейку. В сущности, они ничтожны и подлы».
Пушкин был не из числа таковых. Однажды на вопрос Смирновой-Россет, может ли она передать слова Царя Пушкину, ответил: «Пушкин умеет молчать, у него бездна такта, и это большое достоинство. Впрочем, я не скрываю своего мнения, вы можете сообщать ему все, что его интересует; он не злоупотребит этим, он слишком щепетилен».
