Царские симпатии не ограничивались лишь областью пожеланий и разрешений. Он старался помочь ему и другими средствами. 16 марта 1834 года появился Указ министру финансов Е. Ф. Канкрину: «Снисходя на прошение камер-юнкера Александра Пушкина, Всемилостивейше повелеваю: выдать ему из Государственного Казначейства, на напечатание написанного им сочинения под заглавием „История Пугачевского бунта“, двадцать тысяч рублей ассигнациями, в ссуду на два года без процентов и без вычетов в пользу увечных, с тем, чтобы он возвратил сию сумму в течение двух лет по равным частям, по истечении каждого года»[111].
В «повелении» Пушкин назван «камер-юнкером», которым он был назначен царским указом 31 декабря 1833 года, опубликованным в «Санкт-Петербургских ведомостях» 3 января 1834 года.
В том указе говорилось: «Служащих в Министерстве иностранных дел, коллежского асессора Николая Ремеза и титулярного советника Александра Пушкина, Всемилостивейше пожаловали Мы в звание камер-юнкеров Двора Нашего».
Это частное событие стало чуть ли не общественным явлением. Его спрягали на все лады, а знакомый А. С. Пушкина С. А. Соболевский (1803–1870) сочинил по случаю едкую эпиграмму:
Особенно много об этом писали и говорили в самом негативном тоне многочисленные «пушкиноведы», непрестанно жонглируя определениями «унизили», «оскорбили».
Сам Пушкин был раздосадован этой милостью. В дневник занес: «1 января 1834 года. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но Двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове… Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что Государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, – а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставляли меня учиться французским вокабулам и арифметике».
Через несколько дней опять вернулся к этой теме: «Государь сказал княгине Вяземской: „Я надеюсь, что Пушкин принял в хорошую сторону свое назначение – до сих пор он держал мне свое слово и я им был доволен“… Великий князь намедни поздравил меня в театре: „Покорнейше благодарю, Ваше Высочество: до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили“».
Больше всего раздражали ухмылки и усмешки света, да и слухи самые неблагоприятные. Передавали, будто «из верного источника», что Пушкин вымолил придворный чин, что он чуть не на коленях о том просил, что чин дали «жене», а не ему!
Ничего подобного не было и в помине. Пушкин ничего не просил, а Царь руководствовался самыми наилучшими намерениями. Во-первых, Пушкин получал придворное звание и определенный социальный статус. Во-вторых, он теперь имел право бывать на придворных балах и маскарадах без особого приглашения. Ну и, наконец, придворное звание было сопряжено с получением материального вознаграждения, что в его положении было совсем не лишним.
Главный вопрос: почему Царь, невзирая на то что Пушкину было уже 34 года, присвоил ему тот придворный чин, который получали, как правило, молодые люди, только «вступающие в службу»? Ответ прост и ясен, хотя очень часто за потоком эмоций остается в стороне. Царь не мог нарушить закон. Имея на гражданской службе чин титулярного советника, хотя давно никакой «службы не исполнял», Пушкин не мог иметь при Дворе чин выше камер-юнкера (в тот период камер-юнкеров насчитывалось около ста человек). Государь оставался верен себе и в этом: стараясь поощрять одних, он не хотел обидеть других, тех, кто выслуживали свои чины годами.
Пушкин правильно все понял, когда заключал, что «Государь имел намерение меня отличить, а не сделать смешным».
Ключевым моментом для должного понимания отношений между Царем и Поэтом является заключительная глава жизни Пушкина: его дуэль и смерть. Все перипетии этой трагической истории, связанные с клеветническими письмами, ролью различных лиц, как и обстоятельствами самого поединка, слишком хорошо известны и не нуждаются в подробном изложении. В данном случае первоочередной интерес представляет позиция Царя, его реакция на все события.
Через несколько лет после смерти Пушкина Николай I рассказал барону М. А. Корфу: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь очень часто с его женой, которую я искренне любил и теперь люблю, как очень хорошую и добрую женщину, я как-то разговорился с ней о коммеражах (сплетнях), которым ее красота подвергает ее в обществе; я посоветовал ей быть осторожной и беречь свою репутацию, сколько для самой, столько и для счастья мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала об этом мужу, потому что, встретясь где-то со мной, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. „Разве ты мог ожидать от меня другого?“ – спросил я его. „Не только мог, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моей женой“».
