Царь удостаивал Пушкина своим вниманием в самых неожиданных ситуациях, не раз встречался с ним в тихой, неофициальной обстановке и у себя дома, а порой и в других домах. Один такой вечер описала Смирнова-Россет, у которой случались литературные вечера, на которых бывали В. А. Жуковский, Н. В. Гоголь, П. А. Вяземский, П. А. Плетнев, М. Ю. Виельгорский. Бывал там и Пушкин. Вот что поведала известная мемуаристка.
Когда пришел Николай Павлович, то он первым делом начал говорить с Пушкиным о его няне Арине Родионовне, незадолго до того скончавшейся, смерть которой Пушкина опечалила. Потом «Самодержец Всероссийский» побеседовал с Гоголем о Малороссии, о гетманах, о Хмельницком и Скоропадском. Обширность и разносторонность исторических знаний Царя невольно поразила собравшихся, которые относились к числу наиболее просвещенных и образованных представителей тогдашнего общества. Далее на вечере начался просто «бенефис» Александра Пушкина.
«Государь говорил о старых русских слугах и о стихах, где Пушкин упоминает о своей бабушке и старой няне. Государь попросил Пушкина прочесть их. Он прочел и, разумеется, очень плохо – по своей привычке, в галоп. Государь заставил повторить и сказал ему: „Какие восхитительные, мелодичные стихи!“ Тут же откликнулась хозяйка дома: „А как он плохо говорит их. Он читает галопом – марш, марш!“ Император возразил: „Вы обращаетесь с поэтами без церемонии, вы смеетесь им прямо в лицо“».
Шутливый «литературный диспут» закончился шутливым предложением Царя. Зная, что многие свои произведения Поэт первым делом читает друзьям, в том числе и хозяйке, у которой, как уверял Пушкин, «музыкальное и верное ухо», Царь заключил: он остается цензором поэта, а Россет – нарочным. «Вы будете курьером Пушкина, его фельдъегерем».
Сведения о таких неофициальных встречах и беседах немедленно широко расходились, рождая различные чувства, по большей части неблагожелательные для Пушкина, который так недопустимо, «по-амикошонски», смел вести себя с Повелителем Империи!
Некоторые доходили до такой степени ненависти, что позволяли себе, забыв воспитание и нормы учтивости, бросать гневные слова по адресу Пушкина в лицо Монарху. На одном из балов Царь имел беседу с молодой княгиней О. А. Долгорукой (1814–1865), дочерью московского почт-директора А. Я. Булгакова (1781–1863)[110].
В разговоре Царь вспомнил о Пушкине, о его длинном ногте на мизинце, который тот считал талисманом. При упоминании ненавистной фамилии молодую княгиню просто обуял приступ гнева: «Пушкин! Да не только на его руки, да я и на мерзкую рожу его не захочу посмотреть!» Да, «настоящее аристократическое воспитание» предстало тут перед Самодержцем во всей «красе»!..
Нападки на Пушкина особенно возмущали Николая Павловича, когда они принимали публичный характер. В марте, 22-го числа, 1830 года Царь отдал распоряжение Бенкендорфу: «В сегодняшнем номере „Пчелы“ находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение; поэтому прошу призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; а если возможно, запретите его журнал».
Ощущая расположение Государя, Пушкин тем не менее прекрасно понимал, что ему нет места в имперской служебной иерархии. Когда встал вопрос о браке и возникла проблема регулярного заработка, то друзья решили помочь и подыскать ему «местечко».
Поэт был благодарен за участие, но свое отношение к этому высказал в письме Е. М. Хитрово в мае 1830 года:
«С вашей стороны очень любезно, сударыня, что Вы принимаете участие в моем положении по отношению к хозяину (Царю
Пушкин полагал, что он поддерживает с Царем человеческие дружески-уважительные отношения, которые нельзя использовать в личных целях. Николай Павлович считал так же, но при каждом удобном случае старался оказывать особые знаки внимания. Когда он узнал, что Пушкин хотел бы заниматься историей Петра Великого, то живо поддержал это намерение.
В июне 1831 года Смирнова-Россет зафиксировала следующий эпизод: «Государь сказал Пушкину: „Мне бы хотелось, чтобы Король Нидерландский отдал мне домик Петра в Саардаме“. Пушкин ответил: „Государь, в таком случае я попрошу Ваше Величество назначить меня в дворники“. Государь рассмеялся и сказал: „Я согласен, а покамест назначаю тебя историком и даю позволение работать в тайных архивах“».
