В. А. Жуковский, который в те трагические дни служил связным между Пушкиным и Царем, рассказывал потом О. А. Смирновой-Россет: «С тех пор как я его видел и слышал во время агонии Пушкина и после его смерти, когда он в разговоре со мной отвернулся, чтобы утереть слезы, я чувствую к нему глубокую нежность». Никогда и никто ранее не видел слезы на глазах Царя. Жуковскому довелось…
Граф П. Д. Киселев, находившийся у Императора 28 января, писал, что он был поражен «его мрачным и раздраженным видом», а когда узнал от Арендта о безнадежном положении, сказал графу: «Он погиб, Арендт пишет, что он проживет еще лишь несколько часов, и удивляется, что он борется так долго. Что за удивительный организм у него! Я теряю в нем самого замечательного человека в России».
Киселев был потрясен виденным и слышанным; он никогда не подозревал, что Царь так высоко ценил Пушкина!
Дочь Императора Ольга Николаевна была не совсем права, когда писала о «всеобщем горе». Великосветский мир, за редким исключением, был скорее на стороне Дантеса и его приемного отца Нидерландского посланника в Петербурге (с 1826 года) барона Луи Геккерна (1791–1884). Светская публика наносила визиты в посольство, выражала моральную поддержку убийце и его отцу-наставнику.
Сам посланник в те дни писал: «Если что-нибудь может облегчить мое горе, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от всего петербургского общества. В самый день катастрофы граф и графиня Нессельроде, так же как и граф и графиня Строгановы, оставили мой дом в час пополуночи».
Дуэли в России были законодательно категорически запрещены еще в XVIII веке. Все участники их считались лицами, совершившими тягчайшее правонарушение. Дантес находился под арестом на гауптвахте; а «сиятельные» спешили поддержать «убитого горем» его отца!
Примечательный штрих нравов: почти в тот же момент, когда Императрица Александра Федоровна в Зимнем дворце оплакивала Поэта, «первый слуга Его Величества» канцлер, министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде (1780–1862) и его супруга графиня М. Д. Нессельроде (урожденная Гурьева; 1786–1849)[114] до глубокой ночи утешали отца убийцы!
Чиновно-аристократическому миру Пушкин был ненавистен даже после смерти. Цензура зорко следила, чтобы в печати не появлялись какие-либо материалы. Не уследили. В «Литературных прибавлениях» газеты «Русский инвалид» появился, обрамленный черной рамкой, некролог, где говорилось: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща…»
Тут же цензурой было заведено расследование. Редактор А. А. Краевский (1810–1889) немедленно был вызван к главе Цензурного комитета, вице-президенту Академии наук и попечителю Петербургского учебного округа князю М. А. Дондукову-Корсакову (1794–1869). Именно на него в 1835 году Пушкин написал эпиграмму, навеки, что называется, пригвоздив сановника к позорному столбу:
Этот самый «князь Дундук», в полном согласии со своим начальником – еще одним ненавистником Пушкина, министром Народного просвещения С. С. Уваровым (1786–1855), – устроил нагоняй Краевскому.
В своей негодующей речи он кратко изложил восприятие Поэта великосветской чернью: «Что за выражения! „Солнце поэзии!!!“ Помилуйте, за что такая честь?.. Какое это такое поприще?.. Сергей Семенович (Уваров
Краевский получил «выговор» и приказание: «Воздержаться от таковых публикаций».
Царь оказался в непростой ситуации. Пушкин – дуэлянт, а значит, нарушитель закона. Однако в отличие от многих прочих Николай Павлович понимал и принимал значение Пушкина, а потому и проявил «неслыханную» милость. 30 января распорядился: погасить долги Поэта из казны, заложенное имение отца очистить от долгов, вдове пенсию и дочерям до замужества; сыновей в пажи и 1500 рублей на воспитание каждого до вступления в службу; сочинения издать за казенный счет в пользу вдовы и детей; единовременно выдать 10 тысяч рублей.
Эта записка о милостях семье Пушкина, выданная В. А. Жуковскому, – сама по себе красноречива. Тут не требуются никакие дополнительные аргументы, чтобы оценить этот великодушный акт. Николай Павлович, который был чрезвычайно рачительным в расходовании государственных средств, пошел на расходы, исчисляемые огромными суммами. Только личные долги Поэта достигали почти 200 тысяч рублей – стоимость «порядочного» имения!
